С разрешения публикуется книга «Пленники своих долгов»
Автор: Андрей Шеенков (sheenkow.livejournal.com)

Моим коллегам и друзьям – судебным приставам-исполнителям, судебным приставам по ОУПДС, начальникам районных отделов Управления ФССП России по Костромской области – в знак бесконечного уважения к их нечеловеческому труду эту горестную книгу посвящаю…

Если я ее когда-нибудь допишу…

Кто такой должник? И кто такой пристав? Это люди, стоящие по разные стороны баррикад. Или закона. А взыскатель кто такой? Это существо, главной жизненной функцией которого является мешать приставу работать, писать на него жалобы, канючить и нудеть, а в случае успеха – забыть поблагодарить. И это нормально, такова жизнь.

Мы за трудное счастье! Если бы у каждого пристава был компьютер, принтер и личная печать, и секретарь-помощник, и двадцатипятитысячная зарплата, любой дурак смог бы работать! Нет, ты прояви себя, прояви! То, что набрал, скинь на дискетку (причем такую, чтобы компьютер, подключенный к принтеру, смог ее открыть и прочитать), прорвись к принтеру, потом на документ надо шлепнуть печать, а старший уехал в управу, кабинет закрыт, печать передана кому-то и гуляет где-то… Побегай, родимый, побегай, поищи печать, работа пристава – это тебе не на месте сидеть, волка ноги кормят. А часики тикают, а времечко бежит, а бумажку надо отправить сегодня, да так отправить, чтобы там в три дня получили. Процессуальный срок, ети его в пень! А Катюшка из канцелярии уже стоит, стоит она в коридоре около дежурки, до парадной двери ей всего два шага сделать, об чем-то нервно, опаздывая, говорит с кем-то из твоих коллег. На почту едет, ага. И водитель уже бьет копытом, рассыпая искры. А у тебя, окромя печати, еще и исходящего номера нет. Врываешься в пятый по счету кабинет и, невзирая на лица присутствующих граждан-взыскателей (тебя самого, изнывая, ждет человек пять – часы приема все-таки), голосишь:

– Где печать, растудыт вас всех туды!!!

Коллеги, переглядываясь, рефлекторно шаря по столам, переворачивая бумажки, пожимая плечиками: «Была… Кто-то взял… У Маши посмотри».

Маша – заместитель старшего. С ее кабинета ты начал свой поход. Мозг подсказывает, что печать – слишком серьезная вещь, чтобы просто дематериализоваться. Это тебе не флэшка. Не зажигалка. И не телефон.

Вот она! Нашлась! На столе у мирно пописывающего какие-то шедевры через копирку юриста третьего класса в вицмундире и при знаках отличия. Ура! Много ли для счастья надо? Всего-то печать найти.

Бац!

Что за буря пронеслась по отделу? Это ты ринулся в канцелярию, бежишь, как тот Маугли в период полового созревания из мультика.

Исходящий мне! Быстрррааа!!!

Коридор… поворот… дверь… Ступеньки вниз… Посторонись, поберегись… Где Катюха? Где?! Была минуту назад здесь!

– На почту уехала, – бубнит кто-то из дежурки.

Любой другой госслужащий из сытых и благополучных организаций – пенсионного фонда, ГИБДД, регистрации и проч. – пожал бы плечами и вернулся бы в кабинет чай допивать. Но не таков судебный пристав. Он весь слеплен из оптимизма, оптимизм его переполняет, а стремление добиваться своего доведено в нем до воспаления.

К черту дверь! Боже, благодать-то какая на улице! Солнышко! И «Волга» разворачивается, гремя глушителем на всю округу.

– Ле-ха!!! – на всю улицу!!! хрипло и зычно! Стоп-сигналы загорелись. Услышал, молодец!

Не считая ступенек, вниз, с крыльца.

– Катюш, захвати еще мою бумажку. Обязательно заказным с уведомлением. Запомнила?

День только начинается…

 

– Блин, прислали! прокуратура! принудительная госпитализация туберкулезника в открытой форме. Я его в стационар поволоку? Возьму закончик, напишу заявление о разъяснении порядка исполнения.

– А кого за кончик возьмешь? Себя, что ли?

 

– Я живу по доверенности, у меня дома даже унитаз описан…

– И описан, и обкакан! Плати давай!

 

Акт о невозможности взыскания – сущее спасение для пристава. Где бы мы были и что бы мы делали, если бы премудрый законодатель не предусмотрел акта о невозможности взыскания? Списать двадцать-тридцать зависших на мертвой точке производств с актом – подлинное наслаждение, «именины сердца» пристава. Лицо светлое, вдохновленное, копирка шуршит, ручка ласкает застарелую мозоль на среднем пальце. Жизнь прекрасна!

 

А еще пристав постоянно обижен на весь окружающий свет. И питается эта обиженность из множества источников.

Ну, например: работа у нас не сахар, ничем не лучше, чем у участковых ментов – шляемся по притонам, общаемся с синими от татуировок и суррогатов россиянами, и по башке стукнуть могут (и стукают), и отвертку в пузо воткнуть (и втыкают), и из охотничьего ружья расстрелять (и расстреливают) – и при всем этом мы гражданская служба, ни льготной выслуги нам, ни пенсии, ни статуса правоохранительного органа – НИ-ЧЕ-ГО… От такой черной несправедливости пристав сатанеет на весь мир. Осатаневший пристав – это страшно. Он, если дотянется до должника (или должник сам к нему по глупости своей или смешного пиетета перед государственной властью приползет), так и вцепится ему в холку, наизнанку вывернет, на ушах ходить заставит, выколотит и долг, и исполнительский сбор, и еще оштрафует за что-нибудь. Так что, скорее всего, вышестоящее начальство кровно заинтересовано в перманентной осатанелости приставов, так как это улучшает динамику выполнения прогнозных и плановых показателей. Следовательно, все разумно и организованно. От этой мысли становится немного легче.

 

И со временем появляется идиотский смех. И сам себя ловишь на том, что твой смех – идиотский.

 

– На этом все, товарищи судебные приставы. Можете возвращаться к работе. И напоследок – почему нет энтузиазма, почему нет блеска в глазах? Лучше у нас не будет, будет только хуже!

Отличный повод для оптимизма и обретения блеска в глазах.

 

Судебный пристав-исполнитель – это как стройбатовец из анекдота: такой зверь, что ему даже автомата не дают. На приеме присяги оружие держат наши коллеги из ОУПДС, а мы присягаем с папкой в руках. В этой папке – отпечатанный текст присяги, под которым надо дрожащими от волнения руками поставить неразборчивую подпись. Так потом и служим – с папками.

В связи с этим вопрос – как присягают сами ОУПДСники?

 

Глупый, дурацкий, построенный на пошлом юморе фильм «Очень страшное кино». Согласен. И тем не менее там есть эпизод:

– У меня есть мечта.

– Какая?

– Иметь мечту!

Когда речь заходит о мечтах, я всегда этот короткий диалог вспоминаю. Мечту не узнаешь, пока не столкнешься с ней. Там счет идет на моменты, на доли секунды. Что бы мы ни планировали, жизнь, судьба и управляющий всем этим Бог – все расставят по своим местам.

Да, счет идет на мгновения… А потом, спустя годы, думаешь: «А что случилось бы, если бы я не сел в тот вагон, автобус, самолет??? Не остановился бы на той самой заправке??? Не зашел бы в тот момент на тот самый сайт???». И понимаешь, что во всем этом – Судьба.

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

Чудный вечер. Летний, жаркий, дымный и пыльный, но эти недостатки не умаляют его прелести. Вечер пятницы – и этим все сказано…

Дима беззаботно сбежал со ступенек родного отдела. Он отказался от предложений коллег попить пивка после работы. Отказался по вполне уважительной причине – послезавтра у него экзамен по арбитражному процессу, и преподаватель ну нереально строгий, вследствие молодости и причастности к аппарату арбитражного суда чрезмерно принципиальный и не разрешающий списывать.

Итак, домой! И за кодекс!

Радостно нащупывая в левом кармане форменной рубашки пачку с сигаретами, Дима двинулся к остановке. В отличие от очень многих коллег он не стеснялся формы судебного пристава и не находил нужным переодеваться после работы в партикулярное платье. Форма дисциплинирует, знаете ли. Хотел бы выпить после работы бутылку пива на улице – ан нельзя, форма сдерживает.

Выудив из кармана пачку, остановился прикурить и вспомнил. Только сейчас. Целый день прошел – и никаких звоночков в памяти не прозвучало, а сейчас, когда он идет к остановке… Вот тебе. Диме стало так тошно и противно, что дальше некуда. Плохо стало, товарищи, очень плохо и муторно на душе.

В начале недели – во вторник – ему поступил этот самый исполнительный лист. Должник – Григорьева Марина Борисовна. Взыскатель – Григорьев Станислав Андреевич. Предмет исполнения – общение Григорьева С.А. с несовершеннолетней дочерью Дарьей. Общение еженедельное, по субботам с десяти до шестнадцати.

Дима не любил производства неимущественного характера. А кто их любит? Таковых в природе не наблюдается. Вселить-выселить, снести забор/сарай/пристройку/гараж, восстановить на работе, обеспечить возможность общения разведенного родителя с ребенком… Со всем этим гораздо больше возни и проблем, чем с обычным взысканием денег. Вселенный человек через месяц снова оказывается на улице; владелец незаконно воздвигнутого (и снесенного силами привлеченных приставом рабочих) объекта недвижимости рвет и мечет и засыпает суды и прокуратуру щедрым дождем челобитных; восстановленного работника опять увольняют, и он снова несется в суд, требуя привлечь пристава к участию в деле в качестве третьего лица… Как будто пристав может что-то пояснить помимо того, что и так уже отражено в материалах производства! А эти семейные передряги! Здесь своя специфика – в суд с жалобами стороны этих производств обращаются не очень активно, но оказываться между бывшими супругами, обменивающихся плотным огнем оскорблений и обвинений, без конца сводящих какие-то старые счеты – не шибко приятно. А эмоции и страсти кипят, и руку на пристава поднимают намного чаще, чем во время работы по другим производствам. И где-то на совершенно заднем плане всего этого безобразия маячит несчастное маленькое существо, плод любви, превратившийся в яблоко раздора. Плачет, плачет, плачет… И ничего не понимает в происходящем. Почему мама не дает ему погулять и поиграть с папой? Почему бабушка рассказывает про папу всякие гадости и говорит, что папа не любит ни маму, ни его самого? Что они ему не нужны…

Ладно. Работа есть работа. Надо позвонить мужику этому, взыскателю, договориться о завтрашней встрече. С мобильника звонить без мазы, денег и так нет. Дима развернулся и побрел обратно в отдел.

 

– Пиши, студент: исполнительный документ не соответствует требованиям фэзэ «Об исполнительном производстве»… возвратить!

– Александр Гаврилович, тут надо указать, в чем состоит несоответствие…

– Обойдутся. Они там тоже законы обязаны знать. Разжуем – быстро переделают и вернут, а так – может быть, потеряют…

 

Есть такое чудное место – поселок городского типа Красное-на-Волге. Это если официально. А по-простому, по-разговорному – Красное, и все тут. Золота – неучтенного, подпольного, криминального – больше, чем в Гохране. Столица ювелирного промысла России. И есть там отдел судебных приставов. Не отдел – наказание Божье. Я сам им руководил крайне непродолжительное время, и не чаял, как оттуда сбежать поскорее. Об этом я когда-нибудь подробно расскажу. Так вот в результате такого чудесного руководства (моего в том числе) к концу сентября 2008 года отдел пришел в такое ужасающее состояние, что там никого не осталось, кроме ОУПДСников. И в тиши высоких кабинетов родилось гениальное решение – передать все исполнительные производства в один из городских отделов. Мы туда приехали, поохали, поахали, побродили по пустым кабинетам, загрузили целый багажник макулатуры и уехали. Ровно неделю сидели не поднимая головы, выстукивали постановления руководителя о передаче исполнительных производств. Сотен шесть написали, не меньше! А к концу недели – здрасьте вам! – передавать ничего не нужно, все вернуть обратно в Красное.

Вам смешно? Мне тоже нет.

 

Вообще я над этим часто задумывался. В любой, даже самой безотрадной, сфере человеческой жизнедеятельности есть место и шутке, и смеху, и байки разные ходят, и анекдоты. А у нас как-то нет этого. И даже врожденная ироничность и живость ума не очень способствует юмористическому осмыслению творящейся вокруг дурости.

 

Черный список. Что это такое?

Это список из фамилий, имен, отчеств и адресов тех людей, к которым заведомо не стоит ходить, где все равно никого не найдешь и ничего не возьмешь.

Обозначений для таких мест много – «бомжатники», «бомжеграды», еще «кишлаки» (или «аулы»). В «кишлаках» живут «чурки» или «звери» – всякие одилхоны, рахматжоны, базарбеки, адили, эдили и так далее, имя им легион. Они предъявляют свои таджикистанские или какие-нибудь еще не менее экзотические паспорта, у них грязно, в одной комнате стоит по шесть-семь кроватей, и с русским языком большие проблемы. А у нас большие проблемы с их языками. Кое-кто из группы быстрого реагирования может немного говорить по-чеченски, воевали с ними, вот и выучили чуть-чуть. Но знания эти остались невостребованными – чеченских должников у меня не было.

Как выглядит типичный адрес из черного списка? Это старый деревянный двухэтажный дом где-нибудь на Симановского или на Спасокукоцкого. На Комсомольской таких гнезд меньше, но есть. На Пушкина почти совсем нет. Окна (точнее, стекла) как правило, отсутствуют, дверь не запирается, на скрипучей лестнице стойкий запах сами знаете чего. К перилам прикоснуться страшно. Вообще до всего дотрагиваться страшно. В комнате – кучи тряпок и пустых бутылок, вперемежку со всем этим на полу лежат люди. Спрашиваю: где такой-то? Куча ветоши на полу шевелится, из-под нее выползает россиянин и с трудом принимает вертикальное положение. А из соседней кучи высовывается чья-то голова и смотрит на нас. Происходит десятиминутный диалог, и становится ясно, что интересующий меня россиянин появляется здесь редко и нерегулярно. Все понятно, визит можно сворачивать, поскорей на улицу, на воздух.

Спускаемся по лестнице, топая и скрипя. И Леха, видимо, чтобы поднять мне настроение, говорит:

– Ты знаешь, вот ты стоял у них на пороге…

– И что?

– А сантиметрах в двадцати от твоей правой ноги крыса лежала. Дохлая. А может, просто спала…

Вот что такое «бомжеград». Да что там крыса – спящая или дохлая! Унитазы и даже ванны, с горкой заваленные человеческим дерьмом… Стаи тараканов и блох на полу, потолках и стенах… Запах, от которого скручиваешься в три погибели и давишься рвотными спазмами… Грустные рассказы соседей о том, что обитатели притона на верхнем этаже их даже не затопили, нет, потому что воду им давно уже отключили за неуплату, а проссали…

А потом приходишь домой, с порога орешь на жену, чтобы не подпускала бегущего к тебе годовалого ребенка, и прямиком в ванну, и все замочить, засыпать тоннами порошка, и сам себя скребешь чуть ли не железной щеткой, и еще потом долго стоишь перед зеркалом, вороша волосы и высматривая, не притащил ли домой блох.

А затем – жена, и ее любовь и вера в тебя, и надежда на тебя, и чувство щемящей нежности и ответственности за нее и вашего малыша, и ее дыхание в тишине комнаты кислотой и щелочью смывают из твоей памяти обрывки воспоминаний обо всех прежних девушках и женщинах.

Вот что такое «бомжеград» из черного списка. И когда приходит исполнительный документ на такой адрес (в подавляющем большинстве случаев – милицейский штраф на 100-200-300-500 рублей), то возбуждаешь производство, для приличия ждешь дня три-четыре, а потом, не выходя из кабинета, рисуешь акт о невозможности взыскания и оканчиваешь производство по третьему пункту. Да, конечно, я обязан направить запросы в регистрирующие органы и так далее… Но зачем это делать, если заранее известно, что там нет ничего и никого? Можно ли усмотреть в моих действиях состав нашей любимой 293 статьи УК? Формально – наверное, можно. Дарю коллегам из прокуратуры как ноу-хау, но заранее уверен, что в суде такое дело развалится, ведь ущерб никому не причинен, а государство не в счет. Пристав должен знать свою территорию. И любой настоящий пристав ее знает.

 

Ничто не ново под луной. Надо только знать историю.

Мы часто в курилке кричим: бардак, бардак! Вот раньше порядка было больше, законы работали, и судебные решения исполнялись.

Да нет, ребята, все не так. Хорошо в нашей системе никогда не было. Вот вам пример – статья А. Я. Кодинцева «Управление системой судебного исполнения в СССР в 30-х годах ХХ века». Автор рассматривает период самого что ни на есть расцвета тоталитарной системы. Мы привыкли молиться на «37-й» год. В стране правил страх, авторитет органов государственной власти высочайший, железная дисциплина, уголовная ответственность за тунеядство (как следствие – все трудоустроены), гайки завинчены, смертная казнь активно применяется… Давайте почитаем, как оно было на самом деле, как наши коллеги жили и работали при Сталине. Приведу только самые интересные и показательные с моей точки зрения выдержки из этой работы; если кто заинтересуется, то всю статью целиком найдете в «Консультанте». Кстати, ради Бога, не сочтите за рекламу.

Кодинцев начинает так: «Система исполнительного производства длительное время оставалась на задворках органов советской юстиции. Финансирование системы репрессивных органов осуществлялось по остаточному принципу, а финансирование судебного исполнения стояло в конце скудного списка». Правда, очень похоже на наше время?

Далее: «В середине 30-х годов XX в. система судебного исполнения находилась в очень плохом состоянии. Исполнители входили в состав судов и считались техническими работниками судебных органов. Их подбирали, как правило, судьи. За их работой наблюдали только народные судьи и старшие народные судьи (а в реальности, как правило, они слабо контролировали их работу). <…> При мизерной заработной плате (в УССР в 1934 г. они получали в среднем 150 рублей, в Армении – 120 рублей, в Азербайджане – 160 рублей) состав судоисполнителей постоянно менялся (в отдельные годы до 75%). Штаты не были укомплектованы, за исключением Украины и Закавказья. В исполнители шла молодежь с начальным образованием. Малограмотные исполнители часто нарушали закон, присваивали средства, затягивали исполнение».

Здесь комментарии тоже, как говорится, излишни. Все наши нынешние болячки – как на ладони. Налицо только организационные перемены – с 1997 года мы не входим в состав аппаратов судов, а являемся самостоятельной службой в структуре Минюста. Но это только форма, а содержание (ничтожная зарплата, текучесть кадров, злоупотребления) нисколько не изменилось.

«Никакой регистрации не велось, в картотеках царил хаос». Попробуйте зайти в архив любого из наших отделов и попытайтесь найти производство 2003, 2004 (не говоря о более ранних) годов. Не думаю, что вам это удастся… Во всяком случае, у меня не получалось, хотя я пробовал много раз.

«Статус исполнителей не был четко определен». И сейчас то же самое. Кто мы? Правоохранительный орган? Государственная гражданская служба? Часть судебной системы? Никто этого не ведает.

Читаем дальше: «Качество работы судебных исполнителей стремительно ухудшалось. <…> У отдельных исполнителей число неисполненных решений возросло в три раза. Отдельные дела не были исполнены с 1933 г. Первой причиной неисполнения стало массовое сопротивление работе исполнителей. На Украине председатели райисполкомов принуждали исполнителей, взыскивавших деньги с колхозов, возвратить их обратно. <…> В г. Туле и на Дальнем Востоке были случаи избиения исполнителей. Вторая причина плохой работы заключалась в нищенском статусе исполнителей. По выражению наркома юстиции Азербайджана Исламова: «Судебный исполнитель – это нищенствующий человек: ходит оборванный, с порванным портфелем» (его заработок в то время составлял 170 – 180 рублей – ниже, чем у судебного секретаря). Отсюда массовые хищения. Исполнитель поневоле превращался в жулика. <…> Народные судьи сговаривались с исполнителями и сообща воровали». Сейчас хоть судьи с нами не сговариваются, и то слава Богу… Хотя, может быть, я чего-то и не знаю.

«Положение с системой судебного исполнения оставалось крайне неудовлетворительным. Проверки работы судебных органов постоянно показывали многочисленные недостатки в работе исполнителей. Так, судебный исполнитель Ахалцихского района Грузии Авалиани в 1938 г. скрывал исполнительные листы от проверяющих (не занес в реестр 280 листов). Учет не велся. В Белоруссии во время проверки в 1939 г. у судебного исполнителя нашли сотни неисполненных решений. Судебный исполнитель Учетерского района Киргизии Кидыралиев закончил в 1938 г. только 24 дела. В то время как остаток дел равнялся полугодовому поступлению!»

Или еще такой аттракцион: «Многие народные суды составляли исполнительные листы так небрежно, что по ним было невозможно произвести взыскание». Мне (да и не только мне) приходили на исполнение листы с несуществующими номерами домов. В ритуальной фразе «Именем Российской Федерации», венчающей решения, случалось видеть «российскую федерацию» набранную именно так, с маленьких букв. Грамотные россиянские судейские чиновники, чо. Постановления ГИБДД попадались с незаполненным полем «административное наказание». То есть должник указан, адрес тоже написан, написана даже статья КоАПа, а какую сумму штрафа с него взыскивать – непонятно! Правда, таких было немного. Сейчас грозятся ввести унифицированную форму исполнительного листа со степенями защиты. Но какой бы степенью защиты бланк листа не обладал, от небрежности его заполнения он не гарантирован.

«После политики «упрощения», проводимой в системе органов юстиции в начале 30-х годов XX в., судебное исполнение в СССР находилось в полуразрушенном состоянии. Формально управление судебными исполнителями осуществляли суды, но фактически оно отсутствовало. Исполнители оказывались на задворках юридической жизни. Кампания по чистке 1936 г., инициированная КСК, была быстро забыта уже в начале 1937 г. В те годы статус исполнителей не был определен, и общесоюзная политика в сфере исполнительного производства отсутствовала. Более того, качество работы исполнителей еще более ухудшилось. Можно сказать, что такое состояние судебного исполнения позволяет сказать, что работа судов СССР по гражданским делам в целом была бессмысленной (Курсив мой. – Д.П.)». Умри, Денис, лучше не напишешь… Хотя конструкцию «можно сказать, что позволяет сказать» трудно отнести к жемчужинам литературного стиля, но мы не будем придираться.

«После 1938 г. прилагаются усилия по восстановлению управления исполнением. В отличие от суда и адвокатуры руководство судебным исполнением административные органы юстиции СССР осуществляли напрямую. Несмотря на это, система исполнения оставалась самой проблемной отраслью юстиции. Совершались многочисленные правонарушения, почти не было лиц с высшим юридическим образованием, мало кто работал свыше одного года (Курсив мой. – Д.П.)».

«Можно выделить следующие причины такого положения. Во-первых, исполнители получали самые низкие заработные платы в системе правоохранительных органов. Во-вторых, НКЮ так и не смогло наладить повседневный контроль над этим органом. В-третьих, вопросы исполнения мало волновали руководство СССР. В то время как правовое регулирование деятельности судов и адвокатуры в целом завершилось, общесоюзные акты по деятельности судебного исполнения так и не были приняты».

Ну как, прониклись? И сейчас мы имеем все то же самое, что и семьдесят лет назад. И спустя еще семьдесят лет все будет так же.

 

Именно такие мы и есть: всеми презираемые, никем не уважаемые и низкооплачиваемые. И при этом служащие Его Величеству Закону. Во времена Ветхого завета такими были мытари. Боже, милостив буди мне, грешному…

Вообще ветхозаветный мытарь – интересное должностное лицо. Если внимательно почитать Библию, то становится понятно, что он сочетал в себе функции как минимум трех: налогового инспектора, таможенника и судебного пристава-исполнителя. Представляете меру народной ненависти, давящей на его плечи? Есть от чего молиться, бия себя в грудь.

 

Есть такая пословица: «Все замки от честных людей». Народная мудрость. То есть какие замки в дверь ни врезай, какую сигнализацию на машину не навешивай – бесполезно. Захотят обворовать (или угнать), обворуют (или угонят). И ничего с этим не сделаешь.

И законы у нас тоже для честных людей. Можно набрать кучу кредитов в банках, пропить их и прогулять, а потом развести руками перед пришедшим к тебе судебным приставом-исполнителем: «Извиняй, родимый, нету у меня ничего… Своего – только то, что на мне. И работы нет». Вот и возьми его за рупь тридцать.

А института принудительных или общественных работ у нас нет! По Конституции труд свободен, вот так. А почему бы это не изменить? Почему бы на дороги вместо таджикистанских гастарбайтеров не выгонять наших должников? Не можешь найти работу? Не проблема, мы ее сами тебе найдем. Вот тебе лопата, парень! Отрабатывай долги по кредитам и алиментам. Не хочешь работать – расстреляем. Просто, буднично, бюрократично, по закону, презрев слюни и сопли «правозащитников» и мнение «совета Европы». Ей-Богу, хватило бы одного-двух шлепнутых на всю Россию, и штаты нашей службы можно было бы сократить втрое. Перед нашими кабинетами выстраивались бы очереди из жаждущих заплатить свои долги.

Где-то в других регионах нечто подобное делается. Приставы активно содействуют трудоустройству должников. Но для всего этого необходимо одно маленькое условие – должник должен быть согласен работать… Без его согласия ничего не получится. И закон тут бессилен.

 

Фильм «Армагеддон» – о чем он повествует? Да все о том же, что старо как мир. О том, что мы готовы умереть, спасая наших детей и их детей, и их будущее. И тем самым мы обретаем бессмертие здесь, на земле. Как Иисус Христос. Только поймите меня правильно. Не расцените мои слова как богохульство…

 

Дима оттолкнул клавиатуру и закрыл глаза. Зачем, ну зачем я это пишу? Кому это интересно? Да и слюняво как-то, плаксиво получается. Прочитает какой-нибудь участковый мент или опер, или следак прокурорский, или прапорщик УИНа… И скажет: во расскулился, урод! У нас работенка похлеще – трупы, зеки… Мы и то не плачем…

Жена сопит, отвернувшись к стене. В комнате дочурки тихо. Осторожно ступая по громко скрипящему в ночи паркету, Дима выбрался на балкон и закурил.

ОУПДСники в дежурке сделали большие глаза, увидев его снова.

– Забыл что-то?

– Ага, забыл… Наш ключ не сдавали?

– Нет еще, там из девчонок кто-то.

«Кем-то» оказались Наташа Корина и Таня Борисова. Работа у них кипит. Перед каждой здоровущая папка оконченных за неделю производств, девчонки шустро строчат через копирку постановления об окончании. В четырех экземплярах пишется сей славный документ – должнику, взыскателю, в суд и в материалы производства. На столе ополовиненная полторашка «Волги», пакетики с сухариками, фисташками. Все как надо. И когда только успели в магазин сбегать?

– Пьянствуем на работе? – дружелюбно произнес Дима, подходя к своему столу.

– Есть маленько, – не поднимая головы, ответила Таня. – Димулечка, будь другом, запри дверь. А то мы как-то забыли.

Дима вытащил из ящика стола замусоленный ежедневник, пошел к единственному на кабинет телефону, по пути нажал кнопочку замка.

– А ты чего вернулся? – спросила Наташа.

– Надо одному товарищу звякнуть. Завтра буду исполнять реально.

– Да, повезло тебе… Теперь будешь с ними до совершеннолетия ребенка валандаться…

– Херня! – безапелляционно заявила Таня и отхлебнула из кружки. – В Димитровском у Катюшки Севиной было такое же производство. Она сходила пару раз и забила… Пусть сами разбираются, а то она между ними как почтальон – созванивалась, уговаривала. А мамаша та – то ребенка к бабушке отвезет, то сама куда-нибудь умотает. Катька мужику позвонила, так и так, мол, сами видите, колочусь как старый холодильник, ни фига не выходит. Он плюнул и лист забрал…

– Вот бы мне так, – завистливо вздохнул Дима, накручивая диск.

– Плохо, что по субботам, – подала голос Наташа. – Ты попробуй их раскрутить на соглашение.

– Попробую. На приемные часы, да? Было бы круто…

Девчонки хихикнули. Прием граждан-взыскателей в их отделе осуществлялся дважды в неделю: по вторникам с 10 до 12 и по четвергам с 16 до 18, то есть до конца рабочего дня. Два раза в неделю весь отдел и их самый густонаселенный кабинет – шесть приставов на пятнадцать «квадратов» жилой площади – превращались в клокочущий вулкан. Многолетние неполучательницы алиментов, пострадавшие в ДТП и жаждущие компенсации ущерба автолюбители, бабушки-божьи одуванчики с какими-то коммунальными перерасчетами – все потрясают бумагами и взыскуют высшей справедливости. И каждому надо уделить время и внимание. Предложить сесть. Внимательно выслушать. Найти в шкафу/в столе/под столом в коробке/на подоконнике исполнительное производство и с глубокомысленным видом в него уставиться. Бодрым и жизнерадостным голосом заявить, что все окей, запросы направлены, но ответы еще не поступили; на следующей неделе планируется проверка имущества по месту жительства должника; кстати, оставьте ваши координаты, я с вами свяжусь после проверки и вообще буду держать вас в курсе. Да. Конечно. Обязательно. Если у него есть имущество, я его арестую, и все дела. Я же сказал, что постараюсь. Изо всех сил. Всех благ, до свиданья. Следующий…

И такая карусель – два часа без остановки. Плюс не замолкающий ни на секунду телефон. Плюс должники по свежевозбужденным производствам, недавно получившие копии постановлений и не знающие, что это такое и что с этим делать.

В общем, беготня и суетня. Причем бестолковая и практически безрезультатная. Действительно, уболтать бы их на перенос общения с ребенком… Да только вряд ли они согласятся. Они же работают…

Дима набрал номер мобильного телефона взыскателя. Григорьев ответил после третьего гудка.

– Слушаю.

– Станислав Андреевич?

– Да.

– Здравствуйте, это Пантелеев вас беспокоит. Судебный пристав…

– А, Дмитрий Васильевич, здравствуйте!

– Я насчет завтрашнего дня вас потревожил. Вы с супругой… То есть с бывшей супругой созванивались?

Григорьев молчал, в трубке что-то шумело.

– Нет пока. Вы, Дмитрий Васильевич, извините меня, но завтра у меня ничего не получится…

«И слава Богу», – подумал Дима.

– Что так?

– Мне надо на работе кое-какие дела уладить. Марине я сам позвоню, предупрежу. Всего доброго, на следующей неделе свяжемся.

В трубке запикало. Дима опустил ее на рычаг.

– И слава Богу, – произнес он уже вслух.

– Что, пронесло? – поинтересовалась Корина.

– На этот раз да.

Дима вынул из принтера лист бумаги, сложил его вдвое, поставил дату, время и написал: «Зв. Григорьеву. Занят, не может. Корина, Борисова». Нашел исполнительное производство и засунул в него листок. Пригодится, если придется отписываться по жалобе.

Девчонки разливали пиво. Диме тоже захотелось. Он выкинул из своей кружки высохший чайный пакетик и подсел к столу Тани. Да, ну и пачечка у нее… И с актом мало, что, впрочем, неудивительно. Работает она четвертый год, территорию знает. Должники к ней сами с деньгами в клювах летят…

– Сколько сделала?

– Восемьдесят четыре, семьдесят пять фактически.

– Неслабо. А сбор?

– Маловато. Две штуки, в отчете нарисовала пять…

– У меня вообще писец. Еле-еле до тридцати дотянул. И сбор – единица.

– Ты еще не втянулся, Димочка, от Управы не отвык…

Здесь она права. Три месяца прошло, как он снова вернулся «на землю», в родной отдел. Только территория ему досталась чужая, не та, на которой он начинал два с половиной года назад…

Доведенная Москвой до полного маразма нервотрепка погони за установленными прогнозными и плановыми показателями доконала Соню, начальника отдела организации работы по аресту, оценке и реализации имущества должников. В марте 2009, получив очередной незаслуженный нагоняй от руководителя, она подала заявление. И ушла, после шести лет службы. Диму тут же дернули «наверх». Так и так, как Дима смотрит на исполнение обязанностей? Дима смотрел на это очень негативно.

– На месяц ставьте, но согласия я не подпишу… Проводите конкурс, ищите начальника…

Прошел месяц и второй, а Дима по-прежнему оставался «и.о.». С огромными напрягами и выплатой мизерной разницы в окладах. В июне он написал заявление с просьбой допустить его к участию в конкурсе на замещение вакантной должности судебного пристава-исполнителя отдела по Ленинскому району. К нему в кабинет 2228(точнее, в Викин кабинет) заполз начальник отдела кадров.

– Господин Пантелеев, ты чего тут херней маешься?

– А что не так? – включил дурака Дима.

– Ты чего написал?

– Там все указано. Мотивы – мое личное дело.

– Совсем долбанулся? На этой должности первое звание – майор… – «Кадры» по армейской привычке именовали классные чины званиями. – Тебе что, не хочется из референта сразу советником стать?

Диме стало весело и противно одновременно.

– Новичков лечите, Николай Иванович. Они поверят. Кто ж меня в должности утвердит, если у меня юридического образования нет? Мы ведь это уже проходили в Красном, помните? Я теперь ученый…

«Кадры» почесали нос.

– Ну тогда напиши, как раньше. Когда убегал из Красного, дезертировал. Ввиду несоответствия квалификационным требованиям от исполнения обязанностей прошу освободить.

Надо же! Он почти дословно воспроизвел формулировки Диминого заявления годовалой давности.

– Не буду. Я же обещал Веверину, что приложу все силы для выполнения этих сраных показателей. Вот и приложу – на территории. Здесь не получается.

– Слушай, Дима, ну чего ты пыжишься? Пытаешься доказать, что ты незаменимый? Думаешь, тебя умолять будут?

На душеспасительную беседу раскручивает, солдафон. Надоел. У Димы полно работы.

– У вас ко мне все, Николай Иванович?

– Нет, блин, не все! В нашей службе перемещение идет только вверх, и ты это знаешь!

– Простите, не знаю.

Но он это знал. На уровне слухов, официального документа ему не показывали и не называли.

– Так что заявлению твоему – грош цена, понял? Получишь ответ в письменном виде.

– В установленный законом срок, я надеюсь?

– Не переживай, в установленный.

– Вот и прекрасно.

Перед увольнением надо забрать все свое. Все, что нажито непосильным трудом. Дима выдвинул верхний ящик стола и начал перебирать бумаги, которыми тот был забит. Должностной регламент, планы-конспекты, перечеркнутые начальственными перьевыми ручками проекты ответов на письма или жалобы… Приказ о досрочном снятии дисциплинарного взыскания с Д.В. Пантелеева: «…установлено, что наложенное дисциплинарное взыскание сыграло воспитательную роль». Убицца можно…

Потрепанный казенный ежедневник в картонной обложке лягушачье-зеленого цвета. Дима лениво перевернул несколько страниц.

 

Совещание при Маркове

1. 7 показателей область не выполняет, по исполнению.

В худшие мы пока не попали.

по сбору – 44%

Это пиздец как мало для середины III квартала

Довести плановые и прогнозные показатели по 644 приказу до СПИ. Индивидуальные планы для приставов.

Проверки юр. лиц – через день; телефонные звонки – каждый день. Предупреждения по 315, постановления об ограничении расходных операций по кассе. Штрафы по КоАП.

Ознакомление с документами.

Знать Методику расчета прогнозных и плановых показателей.

Налоги и сбор!!!!

Уменьшить сумму ФПВ. Проанализировать ее структуру. Сведения дать Маркову (расшифровка). Самое мягкое наказание – выговор.

Проверка кассы: приход-расход за период с возбуждения исполнит. производства.

2. Губернатор начал проявлять пристальный интерес к Службе. Налоги с физич. лиц – транспортный налог и налог на имущество. Запрашивалась какая-то информация. Налоговая заинтересована в прохождении сумм через ССП, т.к. у них есть показатель по принудительному взысканию налоговых платежей. !!!!!

 

Ежедневник – в сторону, он заберет его с собой. Распечатанный на принтере и сшитый степлером телефонный справочник – туда же. А это что такое? О, май гад…

 

АНКЕТА СТАЖЕРА

по результатам наставничества

 

Ф.И.О. Пантелеев Дмитрий Васильевич

Должность ведущий специалист-эксперт

Подразделение отдел ОР по АОРИД

 

1. Нравится ли Вам статус государственного гражданского служащего?

Да.

 

2. Считаете ли Вы необходимыми психологические тренинги для судебных приставов с целью приобретения навыков социальных контактов?

Считаю. Впрочем, навыки социальных контактов приобретаются нами на протяжении всей жизни. Судебным приставам необходимы именно тренинги, проводимые с целью повышения их стрессоустойчивости, а также овладения техниками манипулирования (в хорошем смысле этого слова) людьми, привлечения их на свою сторону. Ситуации, когда граждане отказываются идти на контакт с представителем ССП и участвовать в исполнительных действиях (в качестве понятых, например) стали грустной, но, к сожалению, привычной действительностью. Пристав должен уметь убедить человека, подвигнуть его к сотрудничеству. В развитии именно этих умений должна состоять цель специалистов-психологов при проведении тренингов, семинаров и ролевых игр.

 

3. Ощущали ли Вы в период стажерства помощь и поддержку со стороны коллег?

Ощущал. И в отделе, и в Управлении. Очень благодарен коллегам за это.

 

4. Занимаетесь ли Вы самообразованием?

Зависит от того, что понимать под этим словом. Читаю достаточно много, но бессистемно. В области исполнительного производства ни одной серьезной монографии пока не прочел, ограничиваясь публикациями в «Бюллетене» и «Юстиции».

 

5. Какие положительные моменты Вы заметили в работе судебного пристава?

Возможность восстановить справедливость, защитить чье-то нарушенное право. Звучит, возможно, несколько пафосно и напыщенно, но тем не менее.

 

6. Какие дальнейшие перспективы Вы видите для дальнейшего повышения своей квалификации?

Самая близкая и насущно необходимая перспектива – получение высшего юридического образования.

 

7. Какие трудности Вы встречаете в процессе общения с гражданами при выполнении своих служебных обязанностей?

Во время работы в отделе очень часто сталкивался с ситуациями, описанными в п. 2. Отношение граждан к Службе двоякое: с одной стороны, от нас ждут скорейшего и эффективного исполнения; с другой стороны, в подавляющем большинстве не желают помогать и содействовать приставу. Как ни печально, но пока граждане и организации (за крайне редкими исключениями) предпочитают разговаривать с приставом на языке жалоб. Возможно, в немалой степени это обусловлено моим неумением построить конструктивный диалог со сторонами исполнительного производства.

 

8. Что Вы могли бы предложить для улучшения организации работы в Вашем подразделении?

Следует создать специализированный отдел по работе с обращениями и заявлениями граждан и организаций. В ряде Управлений такие отделы созданы и успешно работают.

 

9. Какие, на Ваш взгляд, необходимы судебному приставу личные качества и профессиональные навыки для эффективного выполнения своих функций?

Личные: честность, принципиальность, неравнодушие к чужим трудностям, дипломатичность. Профессиональные: трудолюбие, упорство, компетентность, юридическая грамотность, разносторонний жизненный опыт.

 

10. Как Вы оцениваете степень наличия вышеуказанных навыков и качеств у Вас по пятибалльной шкале.

Пока только на «3».

 

11. Какой из перечисленных выше навыков Вы приобрели в течение срока стажерства?

Упорство.

 

12. Какие навыки пока отсутствуют у Вас, которые Вам необходимы для эффективной работы?

Не хватает опыта, т.е. компетентности.

 

13. Какие основные требования предъявлялись к Вашей работе со стороны наставника?

Своевременность выполнения заданий, умение действовать самостоятельно, не дожидаясь подсказок.

 

14. Насколько, по Вашему мнению, Ваши действия соответствовали этим требованиям?

Трудно сказать. Надеюсь, что соответствовали.

 

15. Какова самая большая трудность, которая ожидает Вас (по Вашему мнению) в работе судебного пристава?

Необходимость совмещать напряженную работу с учебой и семейной жизнью. Это будет сложно, но я справлюсь.

 

Эхма, какими прекраснодушными мечтателями мы были… И имели на носу розовые очки со стеклами в палец толщиной. Дима медленно разорвал свою анкету и бросил клочки в корзину.

Обещанный «ответ в письменном виде» он вытащил из почтового ящика через три недели.

«На основании изложенного и в связи с отсутствием у Вас высшего профессионального образования по специальности юриспруденция, правоведение, сообщаем Вам, что Конкурсная комиссия Управления отказывает Вам в рассмотрении Вашей кандидатуры в конкурсе на включение в кадровый резерв и на замещение вакантной должности государственной гражданской службы…»

И тут же настукал на домашнем компьютере заявление об увольнении.

– Ничего не поделаешь, малыш, придется снова побыть чуть-чуть безработным, – сказал он жене. Она промолчала. Между ними все уже было обговорено не один раз.

Увольнение. Подача документов в отдел кадров. Ожидание конкурсной комиссии. Освобожденное от службы время Дима старался использовать рационально – приналег на учебу, ликвидировал оставшиеся от прежних сессий «хвосты». Застеклил балкон. Хотелось бы вставить на кухню евроокно, но на него денег не хватало, а ставить обыкновенный пластик не хотелось. Разгреб завалы барахла в шкафах и антресолях, привел в порядок книги, подремонтировал машину. Словом, сделал все то, чего не успевал сделать, пока работал… И на работу вернулся из уютной квартиры, от довольной жены. Правда, денег уже не было совсем, и, если бы не родители, им пришлось бы совсем плохо. Но в будущее он смотрел с оптимизмом.

– Все будет нормально, солнышко. Никаких командировок. Никакой ответственности за других. Отвечать буду только сам за себя.

С таким настроем он и вернулся в службу. Так и работал, постепенно привыкая.

Звонок телефона прервал его мысли. Он протянул руку к трубке.

– Не бери, – прошипела Таня. – За день надоел…

– Меня нет, – добавила Наташа.

Дима снял трубку.

– Ленинский отдел, здравствуйте.

– Василич, шухер, Марков на подъеме.

– Принял, спасибо.

Дима положил трубку и одним прыжком оказался около бутылки с пивом. Мгновение – и она исчезла под столом. Еще один прыжок, к двери, и замок открыт. Девчонки как по команде допили то, что оставалось у них в кружках, и сунули в рот жвачки.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Денис Петрович Марков. Заместитель руководителя, волочивший на себе добрых 80% всех дел и проблем Управления. Веверин, как бывший прокурор, в исполнительном производстве пока еще шарил слабо, о чем свидетельствовали его периодические публичные ляпы, не портившие в целом картину, поскольку понятны они были только профессионалам. И всю работу он преспокойно взвалил на Маркова, оставив за собой лишь две начальнические функции – орать и наказывать. Ну и бодаться с центральным аппаратом, и подписывать тонны макулатуры, разумеется. Маркова он неоднократно угодливо именовал «богом исполнительного производства», и тот действительно являлся таковым. Сам из приставов, «от земли». Трудолюбив и работоспособен. Не было ни одного вопроса, в котором он не смог бы что-то подсказать. В этом Дима много раз убеждался, работая в Управлении.

Денис Петрович обвел кабинет веселыми глазами.

– Ага! Фигуранты те же! – радостно прокричал он, обращаясь к маячившему за его спиной Ильенко – второму заму. – Смотри, Алексей Владимирович, – на столах только семечки. – Пожал руку Диме и кивнул девчонкам.

– Грамотно сидите, коллеги. – Ильенко в кабинет не входил и, казалось, кого-то высматривал в полутемном коридоре.

– Хорошо, что у Службы денег на столы с прозрачными столешницами денег не хватает, – заметил Марков и засмеялся.

Засмеялись и приставы. Марков свой в доску, но тем не менее…

– Дашкевич у себя?

Лена Дашкевич – начальник их отдела.

– Должна быть у себя, – ответила Наташа.

– Ну как, Дмитрий Васильевич, по Управлению не скучаешь?

– Ночами снится… Просыпаюсь в холодном поту и кричу…

– Крепко ты нас подвел, да… Отдел в полном завале, Яшукова пришлось на и.о. ставить.

– И как он, справляется? – Вопрос не праздный. Яшуков – начальник отдела организации исполнительного производства, у него там забот по горло. Одиннадцать показателей надо вытащить, это вам не шутки. Да еще жалоб куча, да Москва в покое не оставляет.

– А ты сам как думаешь? Плохо он справляется, плохо… Не успевает ничего, по вечерам до десяти часов остается, почти каждый день…

Диму укололо чувство вины. Он опять убежал. Убежал из Красного, убежал из Управления… Вон Яшуков, тот же самый Марков… Тянут лямку год за годом, и ничего. Ладно. У каждого свои трудности. Главное, до диплома дотянуть, а там видно будет. На Службе свет клином не сошелся…

Денис Петрович еще немного посмотрел на Диму, потом хмыкнул и вышел из кабинета.

– Слышь, Димыч, они тебя снова в Управу потянут, – драматическим шепотом сказала Наташа.

– Ну их. Надоело. Пусть сами там разгребаются, а мне и здесь неплохо.

 

Свет клином на Службе не сошелся, и уволится он в любой момент. Да нет, вранье это. Самоуспокоение. Даже после получения диплома он не уйдет. Работа затянула, стала второй натурой. Или даже первой… Вечерние хождения по территории, после этого пиво с Лехой, домой часам к одиннадцати. А то и позже. Но жена терпела. В командировки мужа не гоняют, взыскания пока не вешают. Уже хорошо.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

 

Такого в его практике еще никогда не бывало. Дима был удивлен, растроган, озадачен. И было от чего.

Вокруг него толпились четверо мужиков. Худощавые, но жилистые, с испитыми и не по возрасту морщинистыми лицами. Чуть поодаль – должник, с матюгами загоняет беснующего пса в будку. За спиной Димы – Леха с дубинкой, наручниками и баллончиком. Дима его не видит, но знает, что он стоит с отрешенным видом, с глазами в небо, и на все ему вроде бы начхать, считает минуты до конца работы. А в случае чего – среагирует мгновенно.

Атмосфера напряженная, нервная. Но Дима и Леха чувствуют себя, как рыбы в воде. Не первый раз. И не второй, и не третий…

– Сергей Петрович, вы закончили с собакой? Мы можем войти в дом?

– Да, да… Проходите.

Прошли узкий коридорчик, завернули в комнату. Дима зыркнул по сторонам. М-да, негусто. Бедно, но опрятно. Телевизор и дивидюшник дешевые, китайские, творения неизвестных фирм. И все, мебель не в счет.

Придвинул кресло к журнальному столику, положил перед собой папку-планшет с бланками документов. Из сумки добыл исполнительное производство. Можно приступать.

Четверо соседей восседают рядком на диване. Должник привалился спиной к дверному косяку.

– Слышьте, мальчишки, вы давайте не дурите. Мужик только-только подниматься начал, а вы чо, все заберете?!

– Да и не он это, не его вина-то, – подал голос другой заступник, – это Паша, гнида, его подставил, а сам слинял. Вернется, мы ему устроим…

Дима строго посмотрел на них.

– Высказались? – Те молчали. – Теперь меня послушайте. Сергей Петрович, вы каким местом думали, когда поручителем выступили?

Должник переступил с ноги на ногу.

– Дак это, пил я тогда… Сильно… Теперь нет…

– Да, долг в триста тысяч хорошо излечивает от пьянства. Работаете?

– Нет. Жена работает, дочка в техникуме.

– А вы что? Немощный?

– Так нет работы-то! На бирже он, – влез сосед.

– Это правда?

– Да, уж два месяца. Нет работы. В бригаду звали, а там в Москву ехать, вахта на полгода. Жена не пускает, говорит, опять вразнос пойдешь, с катушек съедешь.

– Ну и правильно, нечего там делать! Вон Толян съездил на вахту, почти год отпахал, пятьдесят штук привез, и их-то, говорит, еле выпросил… Смех! Жратву, сигареты покупаешь, за общагу удерживают, штрафы вешают… Заебательская работа, – осветил проблему другой сосед.

– Машины немного ремонтирую… Знакомым. Тыщ шесть выходит. И пособие…

– Ладно. А как же жена согласилась, чтоб вы поручителем стали?

– Уж больно сладко Паша пел… Дескать, бизнес раскрутим, автосервис, мойку… Ну и уговорил…

– Понятно. Хреновые ваши дела, Сергей Петрович. По закону поручители несут солидарную ответственность с заемщиком. Понимаете, что это такое?

– Угу…

– Имущества у вас, гляжу, не шибко много…

Сергей Петрович посмотрел на телевизор.

– Это все… На кухне еще холодильник, у дочери в комнате магнитофон…

– Еще что?

– Мобильники.

– Тащите сюда мобильники и магнитофон. Ерунда, но хоть что-то…

Сергей Петрович понуро вышел из комнаты, а соседи дружно накинулись на Диму:

– Совесть-то поимей, у них и так нет ни хрена…

– Серега дочке сотовый и магнитофон купил, так она на седьмом небе была…

– Жена ему так вставит! Она его и так чуть не убила, когда суд начался…

– Так, народные трибуны, угомонились! – жестко приказал Дима, и мужики притихли. – Вот вы и вы, как самые активные граждане, будете понятыми. Звать вас как?

– Мельников Михаил Федорович.

– Батаев Николай Александрович.

Дима записал данные понятых в акт. Народ безмолвствовал, чувствуя неумолимость закона. Вернулся Сергей Петрович, поставил перед Димой простенький бумбокс (одна кассета, диск) и положил два мобильных телефона. Siemens A-52, покоцанный, с облезшей краской корпуса, в царапинах – это его. А новенький слайдер Nokia – это дочкин.

– Документы где? На телефоны и магнитофон?

Сергей Петрович полез в тумбочку под телевизором. Через минуту на журнальном столике появились коробки от телефонов и техпаспорт бумбокса.

Дима полистал документы. Кассовые чеки, гарантийные талоны, все в порядке. После этого он сказал:

– Итак, господа Мельников и Батаев, рассказываю вам, что происходит. 12 мая 2006 года Свердловским районным судом города Костромы выдан исполнительный лист, в соответствии с которым Сергей Петрович Лебедев обязан выплатить в пользу ООО ИКБ «Совкомбанк» триста тысяч двести сорок восемь рублей пятнадцать копеек в счет погашения задолженности по кредиту, процентов, пеней и штрафов, а также расходов по уплате государственной пошлины. Вы привлечены к участию в аресте имущества должника в качестве понятых. Объясняю ваши права. В соответствии с Федеральным законом «Об исполнительном производстве» вы имеете право знать, для участия в каком исполнительном действии приглашены, на основании какого исполнительного документа осуществляется данное действие. Это я вам только что разъяснил. Ваши обязанности: смотреть, слушать и заверить своими подписями суть происходящего. Вы вправе делать замечания, они подлежат отражению в акте. Вы также можете занести замечания в акт собственноручно. Вопросы есть? Вопросов нет.

Проговорив все это, он записал модели и идентификационные номера телефонов и бумбокса и проставил напротив каждого предмета стоимость – 500 рублей. Итого полторы тысячи.

– Вы согласны с оценкой?

– Нет, – решительно заявил Сергей Петрович. – Почему так дешево?

– Ну мы же не звери, Сергей Петрович. Не леопарды. Полторы тысячи вы найдете за один – два дня, придете в отдел реализации нашего Управления, получите бланк заявления и выкупите свои вещи через Росимущество.

– Сам у себя купит, что ли? – удивился сосед-понятой.

– Именно так. А через месячишко или два я снова приду и арестую, и он снова выкупит. И так до тех пор, пока сумма долга не погасится. Или пока ваш Паша не отыщется.

Леха засмеялся.

– Вы ничего не заберете?

– Нет, не заберу. Все останется у вас. Вы назначаетесь ответственным хранителем арестованного имущества с правом пользования.

– Спасибо вам огромное! Не ожидал…

– Молоток, командир! Все довольны, все по совести.

– У банка может быть другое мнение. Вы, Сергей Петрович, не поленитесь и наведайтесь в банк. Договоритесь о рассрочке исполнения, иначе они меня жалобами закидают. И готовьте исковое заявление в суд на вашего Пашу.

– А что, так можно?

– Да, это называется регрессным требованием. Могу помочь вам составить заявление или порекомендовать хорошего адвоката.

– Сколько это будет стоить? – неуверенно спросил Сергей Петрович.

– Пять тысяч как минимум. В месяц. Не мне, банку. Все, господа, мы закончили. Сергей Петрович, жду вас с паспортом и деньгами, объясню, что делать дальше.

Они вышли на улицу и закурили.

– Нет, Дима, коррупционер из тебя не получится. Ты никогда не разбогатеешь.

– Разбогатею, не переживай. Допинаю диплом и двину в коллекторское агентство. Буду выбивать долги в частном порядке.

– Ну-ну.

– Да и противно. Возьмешь один раз, а на крючок попадешь навсегда. И в тюрьму не хочется очень.

Они не спеша пошли по постепенно пустеющей вечерней улице.

– А неплохо ты придумал с этим многоразовым арестом…

– Это не моя придумка. Это такой… Плод коллективного разума. Как-то случайно всем отделом надумали, еще там, в Управе. И охренели от того, насколько это просто и здорово. И по закону, что самое ценное. Мужик хороший, неконфликтный. Зачем его прессовать? Пусть платит потихоньку. Далеко так не уедешь, конечно. Тем более с долгом в три с лишним сотни штук. Так что пусть бежит в банк, решает вопрос. А этого урода неплохо бы в розыск объявить…

– Без толку. Не найдут никого.

– Да знаю я. Просто подстраховаться надо на случай проверки. Банк может завозникать… Пошлю им завтра предложение авансировать расходы по розыску, они откажутся, само собой. И моя совесть будет абсолютно чиста.

 

Проблема взяточничества объективно существует. Дима впервые лично столкнулся с ней в период исполнения обязанностей начальника Красносельского отдела.

Трудом праведным не наживешь палат каменных. Народ мудр и прав. Судья получает минимум пятьдесят тысяч в месяц за вынесение шаблонного, основанного на существующей практике решения, причем все факты, обстоятельства и доказательства приносятся ему на блюдечке прямо в кабинет, на рабочий стол. А судебный пристав-исполнитель получает десять тысяч в месяц за практическое исполнение вынесенного решения, и с деньгами или с документами к нему должники не торопятся. Не очень справедливо. И даже опасно, потому что человек с десятитысячной зарплатой подчас решает судьбы имущества на сотни тысяч и миллионы рублей. И отказаться от соблазна бывает очень нелегко.

История, приключившаяся с ним в Красном, скорее всего, типична для большинства его коллег. Разбирая утреннюю почту, он наткнулся на ответ из ГИБДД, в котором сообщалось о том, что за должником зарегистрирован седельный тягач Mercedes-Benz Aktros. Сумма долга позволяла обратить взыскание на этот явно очень недешевый автомобиль, и он написал резолюцию: «Постановление о запрете». В тот же день постановление о запрете на отчуждение, перерегистрацию и прохождение техосмотра «Мерседеса» упало в ГИБДД, а спустя неделю его навестил должник.

Он оказался высоким широкоплечим мужчиной с короткой стрижкой, перебитым носом и наколкой «За ВДВ» на левой кисти. Он уверенно вошел в кабинет, поздоровался и уселся на стул для посетителей.

– С чем пожаловали? – спросил Дима, не отводя глаз от монитора, на котором был открыт очередной отчет.

– Моя фамилия Левыкин, – произнес мужчина.

– Рад знакомству, – без приязни сказал Дима и отхлебнул кофе.

– Я насчет машины.

– Что с машиной?

– Вы ее арестовали…

– Нет еще. Но скоро арестуем.

Левыкин помолчал.

– Может, можно как-то все уладить?

– Можно. Гасите всю сумму долга, и все улажено.

– А если так? – Левыкин вытащил из перекидного календаря зеленый квадратик бумаги для записей, что-то нацарапал на нем и подвинул по столу к Диме. Дима посмотрел на листок.

«50000 р.»

И все. Не так уж много, чтобы спасти автомобиль стоимостью более полутора миллионов.

Должник протянул руку, скомкал зеленый листочек и сунул его в карман куртки.

– Ну что, Дмитрий Васильевич?

– Ничего. Будем считать, что я ничего не видел, вы ко мне не приходили. А то ведь в тюрьму сядете за попытку дачи взятки. Понятно, Валерий Константинович?

– Эта машина – единственное, что у меня есть. Я только на ней могу заработать и рассчитаться с долгами.

– Поздно спохватились. Первое производство в отношении вас возбуждено больше года назад, а пришли вы только сейчас. Это как, нормально?

– Из дома все забирайте. Мебель, технику…

– Маловато будет. И потом, эти вещи стоят копейки, продаются плохо. А машина быстро уйдет.

– Не хотите, значит, по-хорошему?

– Хочу, очень хочу. Взыщу с вас всю сумму долгов и исполнительский сбор – это и будет по-хорошему.

– Ладно, еще поговорим. – Валерий Константинович встал и вышел, не попрощавшись.

Дима зашел в кабинет ОУПДСников. За столом, сосредоточенно тыкая стилусом в дисплей смартфона, сидел старший группы, Олег Самолетов.

– О, Димас, пошли покурим? Чей-то ты вроде не в себе? Перетрудился?

– Есть маленько. – Дима щелкнул клавишей чайника. – Слушай, Олег, мне только что впервые в жизни взятку предложили.

– Это интересно. И сколько?

– Полсотни тыщ.

– Неплохо. Полугодовая зарплата. За что такое дают?

– Чтоб мы «Мерседес» Левыкина не арестовывали.

– Хе, силен, бродяга! Чего делать будешь?

– Не знаю. Может, ментам позвонить, сдать его? Пойти на встречу, взять с поличным… Заодно с вашим местным главмусором поближе познакомлюсь…

Самолетов покрутил пальцем у виска.

– Ты в своем уме? Жить скучно стало, на приключения потянуло?

– Он мне угрожал. Сказал, раз не хочу по-хорошему, будем по-плохому говорить.

– А, так это другое дело. Но и в этом случае решим все без ментов и подстав. Что нам, своих проблем мало?

Неизвестно, с кем и как Олег «решал», но Левыкин в отделе больше не появлялся. Арест грузовика прошел без неожиданностей, машина успешно реализовалась на торгах, причем купил ее тоже один из красносельских предпринимателей. А вскоре Дима покинул Красное-на-Волге и вернулся в Управление.

 

К половине одиннадцатого они обошли почти одиннадцать адресов. Улов в общем был неплох – закрыто восемь производств по мелочевке (госпошлины, гаишные и ментовские штрафы), составлено пять актов о невозможности взыскания, вручены требования четверым должникам. Вдобавок к имуществу Сергея Петровича Дима арестовал телевизор, стиральную машину и холодильник. Против ареста последнего очень бурно протестовала жена должника, ссылаясь на какие-то древние ордонансы времен Карла Мартелла, согласно которым холодильник летом арестовывать нельзя. На извлеченную из папки и сунутую ей под нос замызганную от длительного употребления распечатку с текстом 446 статьи ГПК мадам никак не отреагировала, заявив, что они вообще никому ничего не должны, Дима меланхолически бормотал:

– Судебному приставу ничего доказывать не нужно. Доказывать надо было в суде.

Сейчас они стояли в маленьком уютном дворике. Сгущались приятные летние сумерки, людей с каждой минутой становилось меньше. Они неспешно допивали по второй литровой бутылке «Арсенального Крепкого». Деньги на приобретение пива были позаимствованы из средств, взысканных пару часов назад с должников. Завтра утром они будут восстановлены личными деньгами и внесены в банк. Обычное дело.

Леха сделал большой глоток пива.

– Все фигня. Они затевают новые рейдовые мероприятия. Информация достоверная, из Управления, – он хитро подмигнул Диме. Намек понятен. Диме, несмотря на его недавнее управленческое прошлое, никто ничего не сообщил. – Ты как, готов пахать в субботу и воскресенье?

– Нет, не готов. Но придется, наверное.

– Это если людей найдут. Лукашов сегодня как в жопу укушенный бегал с приказом, ему надо пятнадцать человек под ружье поставить.

– Это реально?

– Нет. В лучшем случае найдет пятерых. Готовых работать за так, потому что о двойной оплате все как-то молчат.

– Ты пойдешь? – ОУПДСники парни пробивные, они свои интересы соблюдут на сто процентов. Диме и его коллегам – исполнителям двойной оплаты или сокращенного рабочего дня, конечно же, не видать.

– Если будет оплата, почему бы нет?

– Свистни мне. Если что, я тебя забил, ты со мной пойдешь. Погуляем пару часиков, по пивку выпьем и разойдемся.

– А производства?

– Производства будут, за неделю наберу.

В кармане запиликал телефон. Опять жена. Дима вытащил трубку и нажал клавишу «Тихо». Пусть звонит.

– Тебя уже домой?

– Ага, волнуется и готовится к большому разговору. Слушай, Леша, вот скажи ты мне, почему жены так устроены? Задерживаюсь на работе – орет. Я ей говорю: хочешь – уволюсь прямо завтра и двадцать четыре часа в сутки буду рядом с тобой. Курить и пить перестану. Лягу на диван и буду лежать. С книжкой. Не хочет.

– Забей. – Леха был убежденным мейл-шовинистом и сторонником семейной диктатуры. – Делай, как считаешь нужным.

Мимо них, плавно покачиваясь на неровностях дворового асфальта, неторопливо проехал угловатый «Ниссан-Патрол», немного смешно выглядящий на остромодных сверкающих дисках с широченной резиной. Дима проследил за ним завистливым взглядом.

– Двести пятьдесят тысяч денег, – прокомментировал Леха. – В Москве можно и подешевле найти.

– Хороший сундук, – сказал Дима. – Сколько ему лет? Двадцать?

– Если не больше.

– А выглядит как огурец.

– А что ему будет? Он на раме, еще двадцать лет проездит. Покупай такой.

– На какие шиши, брат Алексий? Да и бензина он, чай, жрет немеряно, и запчасти дорогие…

– Бензин – это смотря как ездить будешь. Ты ж не будешь со светофоров со свистом рвать или постоянно по говнам ездить? Ты не охотник, не рыбак. Запчасти не намного дороже, чем на твою «шаху». А ресурс ходимости этих запчастей – даже сравнивать смешно.

– Я что, похож на замаскированного олигарха?

– Не очень. Но можно взять кредит… Тебя, госслужащего, любой банк с распростертыми объятиями примет. Да еще и по льготной ставке…

Дима хорошо знал Леху и понимал, что он шутит. Поэтому его не обидели эти слова, произносимые убийственно серьезным тоном.

– Знаешь, что я как-то вычитал в Интернете? Ипотека – это рабство со вкусом свободы, идентичным натуральному. Здорово?

Леха заржал.

– Ну ты сам подумай – если бы не было банков и лохов, которые ведутся на их пиздеж, что бы мы делали? Они работой нас обеспечивают, мы им памятники ставить должны!

Дима сплюнул.

– Нет уж, нафиг. Мне и без них работы хватает.

Леха могучим глотком опустошил бутылку и полез в карман за сигаретами.

– Ты – темный человек, – изрек он важно. – Тупой и необразованный, неспособный за частностями рассмотреть общую картину. Один великий экономист сказал: «Долги – движущая сила капитализма». Ты что, не хочешь, чтобы наш капитализм двигался? Рабство какое-то выдумал…

– Мне один хер. Пусть хоть двигается, хоть на месте стоит…

Вечернюю тишину разорвал «Полет валькирий» – Вагнер в соавторстве с Копполой.

– Теперь и тебя хватились. – Дима тоже приступил к последнему длинному глотку.

– Да. – Леха вынул телефон, посмотрел на дисплей, но отвечать почему-то тоже не стал и убрал телефон обратно в карман. Вагнер продолжал греметь. – Пойдем, я тебя на тралик посажу. Мало ли что…

– Это мой район. Я – здешний шериф. Мой револьвер быстр…

– Придурок ты. Нажрался уже?

– Пашшел ты…

– Поговорили…

 

Последний троллейбус подошел к остановке почти пустым. Диме повезло – на этот раз в салоне не было оравы гогочущих молокососов, со вчерашнего дня возымевших право приобретения алкогольных напитков и табачных изделий и охреневающих от осознания собственной крутости и взрослости.

Дима отдал кондукторше положенную десятку, взял билетик, убедился в том, что он несчастливый («Блин! Непруха…»), прошел к кабине водителя, плюхнулся к окошку и взгромоздил тяжеленную «почтальонскую» сумку с производствами на соседнюю сидушку. Начал клевать носом, не успев проехать и одной остановки.

Долги – движущая сила капитализма. Чертов Леха, где он это вычитал? Прикидывается дурачком, а на самом деле… Умный мужик. Если долги – движущая сила, то они, профессиональные их выколачиватели, незаменимый и жизненно необходимый элемент общественного механизма. Безработица не грозит.

Это хорошо.

Но условий для работы никаких, на одного солдата десять генералов, на одного мытаря десять книжников и фарисеев. Да и вряд ли библейские мытари, шерифы Дикого Запада и современные американские маршалы заполняют ежемесячно восемьдесят форм ведомственной и внутренней отчетности. Мытарь просто не понял бы, чего от него хотят; шериф навертел бы из форм отчетности стильных ковбойских самокруток, ну а маршал… Покрутил бы пальцем у виска и сказал бы что-нибудь вроде: «Гад дэм, мазафака! Вот из ит за поебень? Подменять э риал джаб бумажными отчетами кэн джаст факинг рашинз. Ай хэв нот эни тайм фор зис булшит». И будут русские дураки писать отчеты и бороться за палки до скончания веков.

Это плохо.

Самое смешное, что в отчетах все врут. Врут приставы. Врут начальники отделов, сводя данные за отдел. Врет Управление, сводя данные за область. Центральный аппарат наверняка тоже врет, отчитываясь перед Минюстом или готовя цифры для какой-нибудь телеговорильни с участием директора Службы. И в красивых тихих кабинетах с кондиционерами сидят сотни клерков с многосоттысячными годовыми зарплатами и на основании этого всеобщего тотального вранья пишут косноязычные обзоры и методические рекомендации, что-то с умным видом обобщают, анализируют и вырабатывают «предложения по совершенствованию действующего законодательства». И бумажное море набирает глубину и увеличивается по площади со скоростью, которая и не снилась Паркинсону. А жизнь тем временем идет своим чередом; какое ей, жизни, дело до московских позолоченных мальчиков, мажоров-тусовщиков, возомнивших себя государственными мужами, в детской недалекости своей не соображающих, что дать результат может только действие. Реальное действие.

А в условиях нашей не очень красивой действительности – жестокое действие.

Троллейбус, покачиваясь, медленно плыл по проспекту Мира. Горящие фонари ритмично сменяли друг друга в окне. Дима смотрел на них и спал, и не спал, и грезил наяву.

Жестокое действие.

Как сказал однажды Леха:

– Никто ничего не боится. Всем похуй на все. Порядка и закона не будет до тех пор, пока наша власть будет продолжать играть в демократию. Коррупционеров, убийц, должников, террористов, маньяков, педофилов, насильников – не сажать надо, а расстреливать. Убивать, и все. Тогда народ очнется и начнет думать головой, а не другими местами.

Мудр Леха, ох как мудр! Даром что рядовой ОУПДСник.

И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим.

Термины – точнее, термин – Федерального закона «Об исполнительном производстве» звучит в молитве, дарованной нам Спасителем. Что думает Он сейчас о наших делах, как их оценивает? Дима вспомнил несчастную мать, одну из десятков, годами не получающую алименты и его муженька, работающего вахтой где-то в дебрях Сибири. «Простить и оставить» ему? Дима сам отговорил ее отзывать исполнительный лист. Ей, разуверившейся во всем, было уже все равно. А ему нет, и он продолжал упорно созваниваться с красноярскими приставами, уговорами и угрозами побуждая их к исполнению служебного долга.

Мир сошел с ума и катится в пропасть. В Америке военный психолог расстрелял некстати попавшихся ему на глаза сослуживцев. Не выдержала крыша военного психолога, профессионала, в силу рода деятельности обязанного иметь высочайшие показатели стрессоустойчивости.

Демократия изжила себя, сменяясь хаосом и вседозволенностью. Нужна твердая рука – диктатура закона, опирающегося на насилие. И только так.

 

Москва, Кузнецкий мост. Вторая половина серого, пасмурного и дождливого дня 17 октября.

На столе Суперглавного Судебного Пристава резко и требовательно зазвонил телефон. Суперглавный вздрогнул и вышел из состояния привычной легкой прострации. Звонок этого телефона иногда снился ему по ночам. И тогда он просыпался, долго курил и пил успокоительное. Телефон прямой связи с президентом, линия, идущая в обход всех коммутаторов, – легендарная «вертушка».

Суперглавный молитвенно посмотрел на портрет на стене. С портрета взгляд переместился на икону, подарок одного из подшефных монастырей. Захотелось перекреститься, но рука со сложенными в щепоть пальцами, не дойдя до лба, изменила направление и схватила трубку.

– Слушаю!

– Настало время проявить политическую волю. – Голос президента был как всегда бодр и звонок. Суперглавный Судебный Пристав в очередной раз поразился, каким колоссальным зарядом энергии и харизмы обладает этот человек. – Вы готовы к проклятиям газетчиков и клейму палача?

Суперглавный щелкнул каблуками зеркально сияющих туфель и вытянулся по стойке «смирно»:

– Так точно!!!

– Рад, что не ошибся в вас. Ждите курьера с пакетом. Ознакомьтесь с Мегасекретным Указом и примите меры к его исполнению.

Перед столом Суперглавного Судебного Пристава материализовался человек в форме фельдъегерской связи, шлепнул на стол толстый пакет под сургучными печатями и раскрытую амбарную книгу.

– Вот здесь, – ткнул он пальцем в место для подписи. Суперглавный расписался, и фельдъегерь растаял в воздухе.

– Есть! Указ уже получен!

– Читайте и работайте! Не позднее двадцати трех часов жду вашего доклада – что сделано во исполнение указа.

– Слушаюсь!!

Ледяной, но твердой рукой Суперглавный Судебный Пристав вскрыл конверт. С первых же строчек Мегасекретного Указа ему стало отчетливо понятно, что автором этого документа от первого до последнего слова являлся Сам президент.

 

ПРЕЗИДЕНТ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

 

УКАЗ

 

О первоочередных мерах

по возвращению России ее былого величия

 

Тотальный и всеобъемлющий правовой нигилизм, безнаказанность преступных проявлений ставят под угрозу дальнейшее сохранение России как государства, а русского народа – как дееспособной и государствообразующей нации. С целью решительного наведения порядка и восстановления законности в стране, приказываю:

1. Подготовить проект Федерального закона о внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации в части применения смертной казни. За основу взять Уголовный кодекс СССР 1937 г.

2. Отменить мораторий на смертную казнь. Обязать судей, рассматривающих уголовные дела, выносить не менее двух приговоров к высшей мере наказания – смертной казни в день, в первую очередь лицам, признанным виновными в совершении:

2.1. преступлений на сексуальной почве против несовершеннолетних;

2.2. преступлений террористической направленности;

2.3. коррупционных преступлений.

3. Федеральной службе судебных приставов России, как наименее коррумпированной государственной структуре, поручить провести акцию устрашения, заключающуюся в публичной казни злостного алиментщика. Долг по оплате алиментов должен быть не менее 100 тысяч рублей, а сам алиментщик – не старше 40 лет.

 

Слезы катились по впалым щекам Суперглавного Судебного Пристава.

– Наконец-то… Наконец… – шептал он. – Дождались…

Обессиленный от переживаний и счастья, он упал в кресло и закрыл глаза. Но только на несколько секунд.

Вскоре он уже сидел в базе данных ПК «Судебный пристав» и выбирал человека, который еще и не знал о том, что его имя войдет в историю и будет неразрывно связано с возвращением России ее былого величия.

Кострома, ул. Островского. Раннее утро 19 октября.

Глаза Главного Судебного Пристава были красны, а щеки – небриты. В кабинете стоял плотный запах крепкого кофе.

Дима и Леха сидели перед Главным, уставившись в стол. Сергей и Иван примостились на стульях у стены.

– Ну, что молчим? Я должен вас упрашивать?

«Должен, – стукнуло у него в голове. – Суперглавный строжайше распорядился: только на добровольной основе».

– А что мы получим?

– Премию в размере 300 окладов каждый и отпуск на два месяца. После исполнения поднимется шум, так что вам лучше не маячить здесь какое-то время. Уедете с семьями куда захотите. Расходы мы оплатим.

– А наша безопасность?

– Гарантирована лично президентом. Вас – каждого! и его семью! – в течение трех лет будут вести сотрудники ФСО, вы их даже не заметите.

– А потом?

– А потом никому даже в голову не придет косо посмотреть в вашу сторону.

Леха посмотрел на Диму, Ивана и Серегу:

– Пошли курить.

Иван кивнул первым. Хотя и не курил.

Вчетвером они вышли на улицу.

– Ну как? – спросил Иван, когда Дима, Леха и Сергей закурили. – Решились?

– Мне-то, – хмыкнул Дима. – Стрелять вам. Не боишься?

– Боюсь, – честно ответил Иван, многократно стрелявший в людей в Чечне и других местах, где разыгрывались сражения войны за толерантность.

– Отказываться нельзя, – сказал Дима. – Уровень очень высокий. Если откажемся – найдут других, а нас сгноят. Если сделаем – наши карьеры обеспечены. Я считаю, что надо соглашаться. Разве не об этом мы мечтали?

Да, они давно мечтали о том, что в один прекрасный день «кремляди» и «едерасты» вдруг очнутся от угара и начнут железной рукой давить нарушителей закона. Но одно дело – чесать языком, прихлебывая пиво, и совсем другое – реально осуществить акт государственного насилия в отношении конкретного человека. Тем более в этой стране и в это время. Страшновато.

Или это вызов судьбы? И шанс? Сможешь себя заставить, побороть страх – тогда ты человек. Не сможешь – жалкий неудачник. Стереотипы американской голливудской культуры накрепко засели в русских мозгах.

– Нет у нас выбора, пацаны, – сказал Леха и бросил в урну недокуренную сигарету. – Пошли соглашаться.

Кострома, стадион «Спартак». 7 часов 30 минут утра.

Трибуны забиты народом. Футбольные ворота убраны. На месте одних ворот – стенка, сколоченная из толстых досок. Сектор за стенкой пуст.

Дима не переставал удивляться своему состоянию. Вчера вечером он выпил коричневую капсулу, полученную от приехавшего из Москвы врача, и всю ночь спал крепко и без сновидений. Ранним утром, прямо в машине, доктор дал ему еще одну капсулу, на этот раз желтого цвета. И после этого слово «волнение» стало иметь для Димы только чисто лексический смысл. Какие манипуляции проводились с Иваном, Сергеем и Лехой, он не знал.

Они сидели в раздевалке для футболистов, провонявшей потными майками. В раздевалку кто-то притащил стол, на котором стояли чайник, чашки, кофе, чай и сахар. Три бутылочки с водой «Святой источник». Лежала пачка «Парламента» и зажигалка. И еще лежали три автомата. Автоматы, как и врач, тоже привезены из Москвы, и вчера вечером парни ездили на полигон в Песочное стрелять из них. Они были заряжены патронами с какими-то специальными тяжелыми пулями.

Разговаривать никто не хотел. Леха курил, пуская дым в потолок. Иван сидел на низкой длинной скамье, откинувшись к стене и смотрел в одну точку.

В раздевалку вошел высокий мужчина в форме полковника неизвестного Диме ведомства. Судебные приставы встали со своих мест.

– Готовы?

– Так точно, – ответил за всех Сергей. Леха потушил окурок в пепельнице.

– Тогда выходим.

Дима взял со стула папку с материалами исполнительного производства и надел на голову фуражку. Он надевал ее впервые в жизни. ОУПДСники повесили автоматы на плечо. Полковник открыл дверь и посторонился, давая им пройти.

В Костроме маленький стадион. Но сегодня он показался Диме большим. Огромным, как арена Колизея. Он почувствовал, как вспотела ладонь, которой он придерживал папку. Может, действие желтой капсулы заканчивается?

На небольшом возвышении стояли три человека. Из них Дима знал только двоих – председателя областного суда и президента. Третий, стоявший посередине угрюмый мужик в черной судейской мантии, был ему не знаком.

Алиментщик сидел не на скамье подсудимых – на обычном офисном стуле с блестящими металлическими ножками, глубоко погрузившимися в дерн футбольного поля. Руки его не были скованы наручниками и спокойно лежали на коленях. «Странно, что он не волнуется, – подумал Дима. – Может, его тоже транквилизаторами накачали?» Ему вдруг показалось, что все вокруг – и президент, и судьи, и толпа зрителей – находятся под воздействием каких-то хитрых препаратов.

За спиной подсудимого неподвижно стояли два милиционера-конвоира и два прапорщика (или не прапорщика – черт их разберет) ФСИНа.

Перед возвышением у небольшой трибуны с разложенными на ней бумагами стояла прокурорша. Ее форменная юбка радовала глаз чисто символической длиной, и ножки с попкой были выше всяких похвал. За второй трибуной расположился адвокат характерной адвокатской наружности – толстый, с нагловатой мордой и очень дорого одетый. Дима присмотрелся – так и есть: на левом безымянном пальце адвоката сверкал вульгарный золотой перстень. Зачем они им? «Плюс один к атаке», – подумал он, вспомнив любимых им несколько лет назад «Героев меча и магии».

Третья трибуна предназначалась ему. Дима подошел к ней и положил на нее папку.

Было очень тихо.

Председатель областного суда включил микрофон.

– Двадцать первое октября 2012 года. В порядке упрощенного судопроизводства рассматривается уголовное дело по обвинению гражданина Семихина Альберта Михайловича в совершении преступления, предусмотренного статьей сто пятьдесят седьмой Уголовного кодекса Российской Федерации. Наказание – смертная казнь. Государственный обвинитель?

– Поддерживаю обвинительный акт, – отчеканила прокурорша.

– Защитник?

Адвокат кашлянул. Звук его кашля усилили репродукторы и разнесли по всему стадиону.

– Вам есть что сказать?

– С  учетом изменений законодательства, наверное, нечего, – пророкотал адвокат профессионально поставленным баритоном. – Мой клиент признает свою вину и раскаивается в содеянном.

– У вас есть ходатайства?

– Нет.

– У вас? – Председатель посмотрел на прокуроршу.

– Прошу допросить судебного пристава-исполнителя.

– Поясните суду, – председатель обращался прямо к Диме, – что явилось основанием для привлечения подсудимого к ответственности?

«Запоздалое осознание центральной властью гибельности заигрывания с педрилами-правозащитниками и пидорской демократией». Нет, так говорить нельзя. Хотя все и так это знают.

– Злостное неисполнение должником – прошу прощения, подсудимым – обязанности по уплате алиментов. В течение двух лет на содержание двух несовершеннолетних детей Альбертом Михайловичем не уплачено ни рубля. Подсудимый пять раз предупреждался об уголовной ответственности, ему неоднократно вручалось требование принять меры к трудоустройству. Требования не исполнены. Долг Семихина по алиментам составляет, – Дима открыл папку и нашел расчет задолженности, – по состоянию на двадцатое октября составляет сто сорок шесть тысяч семьсот десять рублей девятнадцать копеек.

– У подсудимого имеется имущество, на которое возможно обращение взыскания?

– Нет.

– Спасибо. У адвоката есть вопросы к судебному приставу?

– Нет.

– Альберт Михайлович!

Семихин медленно поднялся со стула.

– Вам есть что сказать суду?

– Я не знал… Я устроюсь на работу…

Его голос тоже передавался репродукторами. Наверное, маленький микрофончик закреплен на одежде, как у участников телевизионных ток-шоу.

Председатель оставался невозмутим:

– У вас было два года, чтобы это сделать. Вы больны и неспособны к труду?

– Нет…

– Все ясно. Уважаемые коллеги, упрощенный порядок не предусматривает прений сторон. Перед оглашением приговора задаю два последних вопроса: имеется ли необходимость в исследовании дополнительных доказательств, материалов, вызове в суд свидетелей? Есть ли у вас какие-либо ходатайства или заявления? Сторона обвинения?

– Не имеется.

– Сторона защиты?

– Не имеется.

– Подсудимый?

Семихин неотрывно смотрел на судебных приставов с автоматами. Его начало слегка потряхивать.

– Подсудимый! Отвечайте на вопрос суда!

– Вызовите мою жену! И детей! Спросите, хотят ли они, чтобы меня расстреляли! – выпалил он почти без пауз между словами.

– Ходатайство отклоняется.

Порыв ветра сдул с диминой трибуны несколько листков. Он наклонился, поднял их, а когда выпрямился, председатель областного суда властно потребовал:

– Прошу всех встать!

Люди, заполнившие трибуны стадиона, поднялись. Встали и журналисты, до этого державшие на коленях ноутбуки. Теперь они поставили свои машинки на скамейки и вытянули руки по швам.

– Именем Российской Федерации. Костромской областной суд, рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело по  обвинению гражданина Семихина Альберта Михайловича в совершении преступления, предусмотренного статьей сто пятьдесят седьмой Уголовного кодекса Российской Федерации, приговорил: признать  гражданина Семихина Альберта Михайловича виновным в совершении вменяемого ему преступления, в качестве наказания назначить высшую меру наказания – смертную казнь. Приговор может быть обжалован в Верховный суд Российской Федерации немедленно после его провозглашения.

Порядок обжалования понятен?

Семихин и его адвокат почти синхронно кивнули.

– Обжаловать будете?

– Да! – истерично прокричал Альберт Михайлович. Его лицо было мокрым и блестело – то ли от слез, то ли от пота. Или от того и другого вместе.

– Дело передается председателю Коллегии по уголовным делам Верховного суда Российской Федерации.

Угрюмый мужик в мантии шевельнулся впервые с момента начала действа. Он поднял руку и включил микрофон.

– Я слушаю вас очень внимательно, уважаемый Альберт Михайлович. – У него оказался неожиданно приятный голос доброго семейного доктора-еврея. И еле уловимое грассирование, когда он произносил «Альберт», обозначилось. Ну и пусть будет еврей, да хоть чеченец, лишь бы должника шлепнули, – подумал Дима.

– Я обжалываю приговор.

– Очень хорошо. В чем, по вашему мнению, заключается незаконность вынесенного приговора?

– Позвольте, ваша честь. – Адвокат был преисполнен уверенной важности, как будто собирался возвестить миру нечто великое, никак не менее, чем новое Евангелие. Великое откровение, которое перевернет юридическую мысль. Сейчас он скажет ужасающую банальность и глупость…

– Пожалуйста, пожалуйста, – дружелюбно ответил председатель коллегии.

– Судом первой инстанции отклонено ходатайство подсудимого о вызове свидетелей.

– Это какое же? О вызове жены и детей, не так ли? – Как будто во время заявления ходатайства он находился за тысячу километров отсюда.

– Да.

– И что они смогли бы пояснить суду? Какие обстоятельства по делу могли быть установлены путем допроса указанных свидетелей?

Адвокат молчал.

– То, что подсудимый злостно не исполнял обязанность по уплате алиментов, усматривается из анализа материалов исполнительного производства. Подсудимый этот факт не оспаривает. Вы, коллега, тоже его не оспариваете. Так о чем речь?

Вопрос остался без ответа. «Если вопрос поставлен, как надо – он стоит очень долго» – вспомнил Дима где-то вычитанную фразу. Угрюмый председатель с приятным еврейским голосом был, видимо, большим профи по постановке таких вопросов.

– Я оставляю приговор суда первой инстанции в силе, а вашу жалобу – без удовлетворения, – с великой грустью проговорил председатель. – Мое решение окончательно и обжалованию не подлежит. Вы вправе подать прошение о помиловании президенту Российской Федерации.

Фраза «прошение о помиловании» прозвучала с пафосом оперы «Борис Годунов» и сразила близкого к обмороку Альберта наповал. Он воспринял ее буквально. Он рухнул на колени.

– Го-спо-диии.. го-спо-динн президент…

Возникла непредвиденная правовая коллизия. Подсудимый – точнее, уже приговоренный – вел себя совершенно неподобающе. Но судейские мужи уже закрыли свои процессы. В чьей юрисдикции сейчас находится Альберт Михайлович? Кто должен призвать его к порядку? Судьи торопливо совещались, выключив предварительно микрофоны, а на лице президента появилось растерянное выражение.

Юридическую проблему разрешил полковник неизвестного ведомства, гаркнувший:

– Встать! Немедленно!

Вряд его мундир был оснащен петлицей-микрофоном. Несмотря на это голос немногим уступал по громкости микрофонизированным ораторам.

Семихин встал и сделал шаг к помосту.

– Прошу помиловать меня. Я…

– Осознал и раскаиваюсь, – подсказал адвокат.

– …осознал свою вину и искренне раскаиваюсь. Я буду работать, отдам долг…

Президент не прерывал и не подгонял его. По закону, последнее слово подсудимого может длиться сколь угодно долго. Видимо, президент решил распространить это правило на первое в истории новейшей российской юриспруденции устное прошение о помиловании.

– Я не знал, что за это будут расстреливать… Я не мог… предвидеть, что примут такой закон. – Он истерично, без слез всхлипнул. – Я же не один такой, таких много, кто алименты не платит, транспортный налог… Почему одного меня за всех – к стенке?

Христа когда-то давно тоже одного за всех – на крест. За грехи мира. Чтобы люди жили в любви и гармонии. Альберт неблагодарная скотина, он должен был гордиться такими историческими параллелями. Ценой его жалкой и никому не нужной жизни (и еще нескольких десятков таких, как он) в России закон наконец-то будет хоть что-то значить.

Альберт Михайлович замолчал, горло перехватила спазма. В молчании прошло три минуты. Потом еще три.

Стало ясно, что он больше не скажет ни слова.

Президент наклонился к микрофону:

– Альберт Михайлович, я отклоняю ваше прошение. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Прапорщики двинулись вперед.

– Нет! – дико завопил Альберт. – Не надо, не надо!

Он бросился бежать по футбольному полю, прапорщики ФСИНа ринулись за ним. До сегодняшнего дня по этому полю никто так не бегал, даже в самые решительные минуты матчей. Он бежал и орал. На трибунах возникли движение и гул. Омоновцы в оцеплении теснее сомкнули ряды, готовясь отразить натиск толпы. «Возможны эксцессы и провокации» – так было сформулировано в инструкции.

Эксцессы и провокации…

Ничего не произошло.

Ни единого слова.

Ни одного брошенного на поле в знак презрения пластикового стаканчика из-под пива.

Ничего.

Ни один из профессиональных правозащитников, а их здесь было много – и знатных, примелькавшихся в печати и в телевизоре, и калибром поменьше – не обратился к президенту со словами протеста или упрека.

Рождение Власти, подумал Дима. Настоящей Власти. В 1613 году в Костроме родилась Власть Романовых. Спустя без одного года 400 лет на этой же земле рождается новая, суровая и беспощадная, а потому и настоящая Власть.

Прапорщики догнали Альберта и сбили его с ног. Он бился на траве и завывал, этот вой обреченного животного транслировали репродукторы, пока один прапорщик не сумел сорвать с приговоренного микрофон и отбросить его в сторону.

Женщины на трибунах отворачивались, многие сгорбились на скамейках, спрятав лица в ладони.

Расхристанного Семихина подволокли к тесовой стенке, руки сковали наручниками, в рот забили приготовленный заранее резиновый кляп. И наступила тишина. Альберта прислонили к стене, но стоило прапорщикам его выпустить, как он ничком упал на траву.

Стрелять в лежащего – это как-то не по правилам. Это противоречит всем мировым традициям.

– Зафиксировать приговоренного, – скомандовал полковник неизвестного ведомства.

Его руки продели в ременные петли, прибитые к стене. Ремни затянули. Теперь он стоял прямо, только голова свесилась на грудь.

– На рубеж, – прозвучала новая команда полковника.

Леха, Сергей и Иван вышли на огневой рубеж, обозначенный на траве линией зеленой краски. С трибун этой линии не было видно.

– Приготовиться.

Сухой лязг трех затворов.

– Целься.

Леха взял на прицел левую сторону груди Альберта. Серега – правую, а Иван – левый бок. Все было распределено заранее, чтобы поразить жизненно важные органы и убить сразу.

– Залп.

Три выстрела – почти одновременно. Альберта с силой швырнуло назад, стена задрожала. Он повис на ремнях и ни разу не дернулся.

Первые капли крови казненного упали на траву костромского стадиона…

Очень краткий эпилог…

За ноябрь и декабрь 2012 года по Российской Федерации было осуществлено еще 46 мероприятий, подобных костромскому. Причем наряду со злостными должниками пули косили и убийц-рецидивистов, и террористов, и педофилов, и насильников, и торговцев наркотиками, и коррупционеров. Правда, ни президент, ни председатель Коллегии по уголовным делам Верховного суда участия в них не принимали. Вместо первого сходил его полномочный представитель в соответствующем ФО; второго с успехом заменял дежурный судья Коллегии, транслируемый на место казни с помощью технологии видеоконференции. Одновременно с публичными, проводились и обычные казни в специальных тюрьмах для смертников.

Россия, как страна, применяющая смертную казнь, была с позором изгнана из Совета Европы под несмолкаемые анафемы последователей лорда Джадда и их русскоязычных учеников и выкормышей. Рядовые русские и рядовые россияне негативных последствий этого изгнания на себе не ощутили.

Судебные приставы-исполнители превратились в абсолютно кабинетных чиновников, огражденных от бушующих толп звуконипроницаемыми стенами с крошечными окошечками (как в ГИБДД). С утра до вечера они принимали деньги, исписывая за день в среднем по десять квитанционных книжек. Свежие исполнительные производства не успевали протухнуть – в течение недели после возбуждения, а зачастую еще не дождавшись возбуждения, сразу после вынесения судебного решения, должник ломился в окошечко пристава, спеша заплатить долг.

Многолетние должники, бомжи и алкоголики массово трудоустраивались. Таджики – асфальтоукладчики и евроотделочники исчезли как вид – их место под солнцем заняли люди вполне славянского антропологического типа, поскольку был принят закон, гарантирующий работодателям, принимающим на работу должников-граждан РФ, существенные налоговые льготы. Теперь асфальт на трассах совковыми лопатами разгребали не бывшие сограждане по СССР, а свои, родные алиментщики и банковские закупы. И работали они на совесть, ибо на кону стояла их жизнь.

Трое председателей региональных судов покончили жизнь самоубийством, из них один – успешно. Восемь председателей подали в отставку, не желая «на старости лет участвовать в терроре и мараться в крови». Им быстро нашли замену, и имена их предали забвению. Было совершено пятнадцать покушений на судей (четверо убито) и шестьдесят два – на судебных приставов (двадцать три погибших). В результате приняли закон, обязывающий судей и судебных приставов постоянно носить оружие и освобождающий их от ответственности в случае его применения в целях самообороны. При этом понятие самообороны трактовалось законодателем весьма и весьма широко!

 

…Тишина, сменившая ровное гудение троллейбуса, вывела Диму из состояния полусна. Он очнулся от морока. Троллейбус стоял у железнодорожного вокзала, двери открыты, в салоне пусто. Кондукторша считает деньги, – тихо звякают монеты. Водитель пьет воду из пластиковой бутылки. Вода теплая, противная.

«Привидится же такое».

Он встал, повесил на плечо сумку и вышел в душную ночь. В затянутом смогом небе висела луна необычного красного цвета, Дима ни разу в жизни не видел такой луны. «А над городом ночь, а над ночью – луна, и сегодня луна каплей крови красна…» Виктор Цой, песни детских лет.

 

Я работаю в Федеральной службе судебных приставов сравнительно недавно – с мая 2007 года. Начинал рядовым судебным приставом-исполнителем. Возможно, изложенное ниже будет выглядеть дерзостью неискушенного дилетанта, я и не смею утверждать, что за короткий период пребывания в системе сумел увидеть и понять все ее проблемы и болезни.

Центром (Москвой) проводится целенаправленная политика по развалу и разрушению Службы. Отчеты, сведения, доклады и прочее плодятся в геометрической прогрессии; процесс этот носит лавинообразный характер – чего стоит список из 88 (!) форм ведомственной статистической отчетности. Все происходит в абсолютном соответствии с Законом Паркинсона о том, что бумага порождает бумагу. Результатом является то, что у судебных приставов-исполнителей просто не остается времени на осуществление своих непосредственных, прямых обязанностей. Им не до выхода на территорию, не до ареста имущества должника, им ни до чего – успеть бы подготовить и сдать в срок ежедневный-еженедельный-ежемесячный-ежеквартальный отчет… Отсюда – затягивание сроков исполнительного производства, рост числа жалоб со стороны взыскателей, служебные проверки и наказания судебных приставов-исполнителей, что влечет за собой крайне нервозную атмосферу в коллективе и является главной причиной поражающей воображение текучести кадров. Практика показывает, что кадровый состав районного отдела судебных приставов полностью обновляется со средней периодичностью в полтора года. Полностью! Уходят опытные сотрудники, не успев научить и воспитать молодых, не успев передать свой опыт. Новички в течение первых дней повергаются в шок от условий, в которых им предстоит работать и тоже уходят после нескольких месяцев. Человек, отработавший в Службе больше двух лет, уже считается ветераном и старожилом. Нормальным назвать такое положение вещей трудно. Служба сама себя душит, сама себя связывает по рукам и ногам. О порочности сложившейся ситуации косвенным образом свидетельствуют и частные мнения представителей иных государственных ведомств. Позволю себе в качестве примера привести реплику сотрудника ФСБ, обучающегося со мной в одной группе на юридическом факультете:

– Не хочу задевать твои патриотические чувства, но, думаю, ты согласишься с тем, что наша служба немного (Это, разумеется, говорилось с оттенком иронии. – Д.П.) старше вашей и решает немного более важные задачи. И тем не менее даже у нас нет такого большого количества бумаг.

Примерно в том же духе в неофициальных беседах высказывались и представители прокуратуры, и знакомые мне адвокаты. Кризис Службы очевиден для всех сторонних наблюдателей.

Для чего это делается? По моему мнению, для того, чтобы в один прекрасный день с ну очень высокой трибуны (Правительства или Государственной Думы) прозвучали слова о том, что ФССП России в ее нынешнем виде со своими прямыми функциями не справляется, не в состоянии обеспечить эффективное исполнение требований исполнительных документов, тем самым нарушаются законные права и интересы граждан нашей страны и принцип о гарантированной Конституцией судебной защите нарушенного права превращается в пустой звук. И результатом будет коренная перестройка всей системы российского исполнительного производства в русле так называемой «французской модели» – с введением института частных судебных приставов-исполнителей. Первые симптомы этого процесса уже налицо – я имею в виду коллекторские агентства, работающие пока в абсолютном правовом вакууме, основой деятельности которых является приобретение в рамках договора цессии за бесценок прав требования по безнадежным долгам и самостоятельное выколачивание полной суммы этих долгов. Еще один симптом – появление на Интернет-сайтах и в газетах вакансий с удивительным названием: «Специалист по взысканию задолженности». Общество – живой организм, если участники гражданского оборота не могут получить гарантированное исполнение судебных решений от государства, они обратятся в параллельные структуры или же создадут эти структуры сами. Именно коллекторские агентства и «специалисты по взысканию задолженности» со временем трансформируются в частных судебных приставов-исполнителей.

Если вышеописанный вариант развития событий действительно отвечает интересам государства и, в частности, ФССП России – значит, так тому и быть, и я чего-то не понимаю. Но если Служба заинтересована в том, чтобы сохранить за собой эксклюзивное право осуществления функций в сфере исполнительного производства, необходимо срочно и существенно сократить чудовищный объем не нужной никому, кроме Центрального аппарата ФССП, бумажной работы. Судебные приставы-исполнители обязаны неотступно, как тень, как злой рок преследовать каждого должника, превращая его жизнь в кошмар ежедневным, ежечасным напоминанием о неоплаченном долге. День должника по исполнительному документу должен начинаться с телефонного звонка судебного пристава-исполнителя, а заканчиваться извлечением из почтового ящика очередного требования или вызова на прием. Но для работы с таким уровнем воздействия на должников судебные приставы-исполнители должны располагать необходимым количеством времени и сил. А этого-то у нас и нет…

 

Щупальца спрутов, кольца кальмаров, кешью, арахис и великолепные литровые жестяные банки. Извиваются щупальца, копченые кальмары величаво плывут в сине-черной полупрозрачной прохладе неведомых пучин непонятых и непрочитанных законов, округлый бок тяжелой банки – ни что иное, как днище грузного океанского судна. Кешью и арахис цветут и плодоносят, застревая в зубах и вызывая мучительную изжогу. И все накрывает сон, благодатный и спасительный, несколько часов забвения, пусть они не кончаются никогда, или пусть после них не будет ни освежения, ни прилива свежих сил, идей и планов, даже простого желания идти на работу, но пусть они сами будут, они сами по себе великая ценность.

 

Мир без надежд, но и без уныния. Это как бы новая религия, в которую я перешел и теперь каждый вечер ставлю свечи перед Мадонной. Не знаю, что бы я выиграл, если  б  меня сделали редактором  этой газеты или  даже президентом Соединенных Штатов. Я в безнадежном  тупике – и чувствую себя в нем уютно и удобно.

А это Генри Миллер. Старый собеседник, неисправимый алкоголик и одиночка. Именно такими мы должны стать в глазах наших поводырей. «Человек может полюбить навоз, если от этого зависят его благополучие и счастье». Человек может полюбить эту собачью работу. Но ни благополучия, ни счастья в ответ на свою любовь он не получит. И почему мы продолжаем работать – непонятно.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

Нет, все-таки ему грех на что-то жаловаться и упрекать судьбу. Он еще неплохо живет по сравнению кое с кем из своих коллег. Вот, например, Федя Клочков – он, болезный, уже и позабыл, в каком отделе работает. Неделю – в Свердловском, на своей территории и еще на двух дополнительных в качестве бесплатного бонуса. Неделю – в Красносельском в порядке прикомандирования. А в Красном весело, как и всегда: принтеры не печатают, программа не работает, ксерокса нет, то есть он есть, но безнадежно сломан; прикомандированные приставы маются душами и не знают, как убить время до последнего автобуса. Потом Федя проводит два дня в Свердловском, где едва успевает разобрать почту, и снова до конца недели в Красное. И в итоге такой работы дела идут все хуже и там, и там.

– Да, и еще от начальства получаешь и за свердловские производства, и за красносельские. Веришь или нет: я уже не помню где у меня какое производство лежит и откуда какой должник. Звонит Управа, спрашивают: что сделано по такому-то? А я даже не знаю, в Костроме это производство или в Красном…

Дима увидел сегодня рабочий стол Феди Клочкова и ему стало страшно. Сказать «бардак» – ничего не сказать. Бумаги, папки, производства покоятся стопками и штабелями, их слой в отдельных местах превышает сорок сантиметров. На столе небольшой расчищенный от бумаг участок, на нем клавиатура и мышь. Даже на древнем мониторе с лучевой трубкой приютилась увесистая пачечка листочков – срочные запросы из Управления по жалобам.

Под столом и в шкафу – коробки из-под бумаги, набитые производствами. В отдельной коробке день за днем копятся свежие исполнительные документы, которые Федя регулярно получает под роспись в канцелярии на первом этаже. По закону, он должен возбудить производство по документу в течение трех дней, но в этой коробке можно запросто найти не один десяток документов, полученных и месяц назад. Феде некогда, Федя не успевает. И не может успеть. И никогда не сможет, ибо силы человеческие небезграничны.

Рабочие места двух приставов, замещаемых Федей, примерно в таком же состоянии.

У Димы пока почище и на столе и в шкафах, но это ненадолго. Собралась увольняться Настя, уходит в отпуск Серега Долинин. Скоро и ему, Диме, придется брать дополнительный участок и за одну зарплату выполнять двойной объем работы. И у него неизбежно образуется такой же засер.

Дима выплюнул окурок в окошко и притормозил перед «лежачим полицейским». Через дорогу неспешно перебиралась бабулька с авоськами, провожаемая злыми взглядами водителей и пассажиров. На лицах водил легко читались их чувства: если бы было можно, они бы сбили эту бабушку и понеслись дальше по своим делам. А может быть, вернулись бы и проехали по ней еще разок, чтобы уж наверняка. В «Ютубе» полно похожих историй.

Шестичасовой вечерний трафик: рваный, напряженный и нервный. Обычно Дима не попадал в него, но сегодня выдался такой удивительный день, что он почти вовремя ушел с работы и ехал домой. Машины толпились вокруг Димы со всех сторон, и на полустертую сплошную линию разметки уже никто не обращал внимания. Но при всех недостатках они все-таки еще ехали, а крупные города с пяти вечера встают почти намертво.

За Димой на протяжении трех перекрестков неотступно следовала черная «Хонда-Аккорд» с ведомственным номером очень крутой серии «ЕКХ». Похоже, что для водителя «Хонды» понятия дистанции не существовало в принципе. Он прижимался к диминой «шестерке» так близко, что в салонное зеркало заднего вида Дима не видел его фар.

На перекрестке Советской и Титова Дима, понимая, что не успевает проскочить на желтый сигнал светофора, резко затормозил. Сзади колом встала «Хонда» и разразилась возмущенным гудком.

– Сам дурак, – пробормотал Дима. – Дистанцию надо держать.

Он поехал дальше, и через пару сотен метров «Хонда» поравнялась с ним, выскочив для этого на встречную полосу. Водила энергично махал рукой, приглашая Диму остановиться и вступить в беседу. «Ну не будет же он меня убивать, – подумал Дима. – Я в форме, на улице еще светло. Да и номера у него государственные».

Он остановился около тротуара и включил «аварийку». «Хонда» встала за ним. Из нее вылез парень лет двадцати пяти и пошел к диминой машине.

– Здоров, командир! Первый день за рулем?

– Нет, четырнадцатый год. А что?

– Чо как резко тормозишь? Я тебе чуть в жопу не въехал!

– В жопу въезд платный, – процитировал Дима кого-то из знакомых. – Ты же за мной висел, как на буксире. Спешишь куда-то?

– Спешу.

– Обогнать по правой не мог?

– Ты сам должен был вправо уйти.

– Нет, не должен. Правила почитай на досуге.

– Все равно ты не прав.

Дима почувствовал, что начинает злиться.

– А как я должен был поступить? Вылететь на перекресток на поздний желтый? А ты за мной. Я вхерачиваюсь в машину или пешехода, а ты в меня сзади. Здорово ты придумал, красиво мы бы сделали, везде бы успели.

Парень из «Хонды» почесал нос, с сомнением рассматривая эмблему на диминых погонах. Похоже, разговор себя исчерпал.

– Слушай, ты пристав, да?

– Да.

– Подскажи, как можно не платить алименты.

Дима с трудом удержал себя в руках и не рассмеялся во весь голос. Ага, нашел дурака. Задавать такие вопросы при случайной встрече, да еще имея номер «ЕКХ» на машине, и при этом ожидать немедленного и «правильного» ответа может только полный даун.

– Их нельзя не платить. Любой адвокат скажет тебе то же самое. Ну все, пока, я поехал.

Он включил передачу и плавно отпустил сцепление.

 

– Меня достала твоя работа.

Катя резала лук и вытирала слезы.

– Меня тоже, – дружелюбно ответил Дима, пытаясь заставить дочь съесть последнюю ложку картофельного пюре.

– Почему все нормальные люди по выходным отдыхают и куда-нибудь едут, а ты вкалываешь?

– Потому что все нормальные люди учились и получали дипломы юристов в то время, когда я получал диплом учителя. И теперь нормальные люди не работают в Службе, а я работаю.

– Ты мог бы найти себе что-нибудь получше.

– Кому я нужен?

– Хотя бы этим, которые отзыв на твое резюме прислали.

Это был единственный отзыв за восемь с половиной месяцев. Дима сходил на собеседование. Потом позвонил. Потом еще раз позвонил, как Сова в мультике про Вини-Пуха. На третий звонок клерчиха из отдела кадров ответила, что «вы, безусловно, сильный специалист, но по вашей кандидатуре директором принято отрицательное решение, потому что вы не обладаете опытом работы в интересующей нас сфере деятельности».

– И им тоже не нужен. У меня нет опыта работы с землей и недвижимостью.

Катя высыпала лук на сковородку и присела за стол, вытирая руки полотенцем.

– А соврать им ты не мог? Научился бы в ходе работы. За двадцать пять тысяч можно и напрячься.

Может быть, и мог бы… Но в голову все равно навязчиво лезли ассоциации с медициной. Врач устраивается в больницу на работу – если вообще можно представить себе врача, устраивающегося на работу без диплома. Идет обсуждение, собеседование. Ему говорят: «Вот вы хороший, надежный специалист общей практики, умеете диагностировать и лечить наиболее распространенные заболевания, а как у вас с ммм… нейрохирургией, в частности, операции на головном мозге вами освоены? Наша клиника собирается внедрять и развивать это направление». Врач бодро сучит себя в грудь и, честно округлив глаза, клянется потенциальному работодателю в том, что человеческий мозг для него – открытая книга, он все знает и умеет. И спустя неделю он стоит перед трепанированным пациентом и не знает, что дальше делать с этими серо-синими полушариями, пронизанными красными ниточками сосудов.

Если врач честен и строг к себе – бросит скальпель и убежит прочь. Но честный и строгий к себе специалист не оказался бы в такой ситуации, открыто признав свою некомпетентность в этой области еще на этапе собеседования. Поэтому он будет набивать руку на одном пациенте за другим, калеча и отправляя их на тот свет. Будет плохо спать по ночам, трястись, просыпаться в холодном поту, злоупотреблять сигаретами и алкоголем, наркотики тоже не заставят себя долго ждать; внешне являть незыблемую скалу блестящего специалиста – нейрохирурга, а внутри – леденеть от ужаса перед возможным разоблачением и ответственностью. А ведь нет ничего тайного, что не стало бы со временем явным.

Так что не наш это метод. И не наш путь. Набивать шишки за счет работодателя – не очень-то красиво. Хотя, возможно, он со своей честностью и щепетильностью – просто дурак.

Задумавшись, он совсем забыл про дочь и ее пюре.

Дочка сделала отчаянное усилие и вырвалась из его рук.

– Я уже поела, – заявила она тоном, не допускающим возражений. – Включи мне мультик.

Дима сунул последнюю ложку дочкиного пюре себе в рот, поплелся в комнату, нашел пульт и позволил Лунтику появиться на экране. Дочь почти постоянно его смотрела. Нельзя давать ребенку так много смотреть телевизор, надо читать с ней книжки и рисовать. Но некогда, да и сил уже нет.

– Когда-нибудь мы за это поплатимся, – серьезно сказал он жене, вернувшись на кухню.

– За что?

– За неправильное воспитание ребенка. Мультики двадцать четыре часа в сутки. Это нормально по-твоему?

Катины наезды по поводу работы вызывали у него раздражение. Хотелось чем-то досадить ей в ответ, а что может быть в такой ситуации лучше встречного наезда?

– Она не смотрит их двадцать четыре часа в сутки, – невозмутимо ответила Катя, помешивая на сковородке лук.

– Да? А чем вы сегодня еще занимались? Гулять ходили?

– Ходили!

– На пять минут, как всегда.

– Да будет тебе известно: мы ходили не на пять минут, а на полчаса.

– Серьезно? Я в ахуе. Дайте два. Трехлетний ребенок гуляет полчаса в день, а остальное время торчит перед ящиком. Супермамаша…

Сделав обиженное лицо, он подошел к холодильнику, вытащил из него бутылку пива, открыл ее и вернулся за стол. Налил пиво в кружку и уткнулся в ноутбук.

Здравствуйте, Дмитрий Пантелеев! У Вас 18 непрочитанных писем.

Как много! Что же там?

Рассылка «Хедхантера» и «Работа.Ру» – ни одного отзыва на резюме, только какие-то идиотские статьи, по мнению администрации сайтов, жизненно необходимые человеку, ищущему работу. В корзину.

Предложение научиться эффективному блоггингу – туда же. Блог это дневник, и пишется в первую очередь для себя, а не для публики.

Света Свиридова приглашает Вас создать свой мир. Шо це таке и с чем его едят? У меня есть свой мир – это моя работа, семья и друзья. Света Свиридова сюда не очень-то вписывается. Тем более что она не взяла труд прислать фотку или видео, следовательно, мы не можем оценить степень ее сексапильности. А раз так, то на хрена нам совместный мир?

Сообщение от shcheglowsky_2000@mail.ru. Тема: «Зазнался, козел?» Так, это уже интересно.

«Димыч, привет!

Рад видеть, что ты настолько крут и важен, что не обращаешь внимания на однокурсников! Также буду рад, если адрес мыла у тебя не изменился и мое письмо до тебя дойдет. И уж совсем обоссусь от счастья, если ты мне брякнешь и мы пересечемся.

С уважением, Щегловский Юрий».

Батюшки, это же Юрка Щегловский!

Они учились на одном курсе в институте, но близко не общались. Щегловский оказался хватким парнем и сумел обойти всех на повороте. Сразу после окончания педагогического института он поступил в один из появляющихся в это время в Костроме как грибы после дождя филиалов неведомого московского ВУЗа, поскучал там три года и стал обладателем новенького диплома о высшем юридическом образовании. Сейчас, кажется, он благополучно работает в одной из самых крутых костромских «параллельных коллегий», проще говоря – в частной юридической фирме.

Где он мог видеть Диму? Да где угодно! Мог вообще не видеть, а узнать о месте его работы со стороны…

Катя тоже сделала обиженное лицо. Она давно подозревала, что ее муж – неудачник. В точности такой же, как Гена Букин. Впрочем, он и сам этого не отрицал, неоднократно говоря о том, что Служба судебных приставов – приют студентов, пенсионеров и неудачников. Это была одна из нескончаемых тем его разговоров.

 

Снегири – не гири, барсуки – не суки. Метко и сочно сказано, увы – не мной. Не тянитесь своей волосатой рукой до моей нежной и светлой души.
– На службе Его Величества!
Звон шпор, лязг шпаг, шампанское по бокалам, лошади шарахнулись куда-то, выгнув шеи свои.
– Слуга государев!
К выговору готов!
К «депремированию» готов!
К увольнению по статье готов!
К отданию под суд за халатность – служебный подлог – растрату – мошенничество – готов, готов, готов!!!
Золота, как дерьма на свиноферме. Ювелирная столица России. Блин, и юмор чернеет с каждым днем. Оставьте меня, я буду молча страдать, утомленный пошлой трезвостью. Учебное дело – поэма моя. В прозе и цифрах. Заучите ее наизусть, пойте ее на восходе солнца, купаясь в розовых лучах Авроры, возвестите миру учебное дело. Побрейте свою мужественную грудь и вытатуируйте на ней готическими буквами полный текст учебного дела.
Уютный прохладный погребок, и шахматы на столе, умный разговор. Пиво в деревянной кружке, потемневшей от времени и дыма. Выпьем за разбитую мечту.
– Бери все – и не отдавай ничего!
Кружки с грохотом встретились, эль плеснулся через края, пятная черные доски стола.
Сполоснем нашу печаль. Выше флягу! Чтобы смелее жилось! Под расейским небесным флагом! И девизом «Авось»! Принесите гитару, я буду вам петь грустные песни о любви.
Я еще удивлен, что наши божественные Тибальд, Терсит и прочие не окончательно сошли с ума. Клянусь Поллуксом! Завтра я еду за тигрятами в Ессенику.
Гладиатор рождается, чтобы умереть. Вера – сильнейшая мотивация. Они испоганили нашу веру, они превратили нас в равнодушных циничных ублюдков.
Не стучите лысиной по паркету. Он лжец и отец лжи, и говорит ложь.
Понятие «предмет роскоши» не имеет формального определения. Телевизор – уже роскошь. Кофеварка «Филипс» – без нее можно запросто обойтись. Отдайте ее мне, я ее продам. И оплачу ваши долги.
Чрево зверя и задница дьявола…

Какой, к черту песьему, закон? Нет в России закона. Нет и не было, и не будет никогда. Никогда не произносите этого слова в обществе совершеннолетних психически здоровых людей.

Томас Джефферсон, третий президент США, говорит: «Мы, американцы, обязательно скатимся под гору демократии, а наши президенты перестанут считаться с правами народа. А наш народ забудет обо всем на свете, занятый одним – деланием денег, и свобода Америки погибнет в конвульсиях».
А у нас, русских, и не было свободы, так же, как и своей страны. Точнее, земли. Точки на глобусе, ткнув пальцем в которую, можно уверенно сказать: «Здесь живут русские!» У армян, грузин, чеченцев и прочих таджиков такая точка была и есть, а у нас нет. Нам и конвульсии не страшны… Народ без страны, без истории. У нас всегда писали историю государства российского (ебаный Карамзин!) но никогда – историю русского народа. Мы хуже евреев. Русских вообще официально нет. Есть россияне. И язык из русского скоро переименуют в «российский», потому что «русский» – это нетолерантно, неполиткорректно и вообще фашизм, так учат СМИ.
«Так об этом пишут газеты – газеты всегда правы».

Никогда не оставлять письменных следов. Это важно.

Буддистская мудрость: женщина – источник желания, а желание ведет к страданию. Формальная логика позволяет сделать следующий вывод: женщина – источник страданий.

Буддизм – первая мировая религия. Религия без бога, в которой только от самого человека зависит достижение… Чего? Нирваны, абсолютного покоя. А стоит ли его достигать, превращаться в неподвижный валун посреди поля?

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

– «Государственная структура оживает в двух случаях – в момент рождения и при смерти. В остальное время – мертвая тишина и отсутствие всякого движения. Любой голос, пытающийся нарушить эту мертвую тишину, воспринимается местными жителями как покушение на их устоявшийся привычный быт. И горе смельчаку, посмевшему подать этот голос! В лучшем случае он станет объектом злых и неумных насмешек, в худшем – он подвергнется системному давлению, точнее даже выдавливанию…» – директор Департамента региональной безопасности положил листок на стол и снял очки. – Хорошо пишет парень, жаль, что анонимно. – Потер усталые глаза, надел очки. – Хотя почему парень? Может, это и девчонка… Слушай еще: «Здесь надеются только на одно: или пожар, или война все спишет. На нормализацию ситуации естественным путем рассчитывать не приходится».

– Ну почему же? Естественный путь давно известен, государство проходило этим путем в девяностые с судьями и прокуратурой… Рецепт почти стопроцентный: повышение зарплат и социальных льгот дает в результате повышение качества работы, резкий рост профессиональной квалификации работников системы, снижение коррупциогенности. Но пойти этим путем с приставами или с милицией мы сейчас не можем…

– Не можем. Никакой бюджет не выдержит. А ситуация выходит из-под контроля. Центр рвет и мечет: Костромская область лидирует по количеству удовлетворенных ЕСПЧ жалоб на неисполнение судебных решений. Каждая жалоба – а тем более удовлетворенная – в ЕСПЧ говорит о невозможности найти правосудие внутри национальной судебной системы и представляет собой серьезный удар по международному имиджу России, отрицательно сказывается на рейтингах привлекательности страны для инвестиций.  Знаешь логику москалей? Не обеспечил – найди виновного. А кто виновен? Губернатор? Или президент, который его поставил?

Веверин внимательно изучал красивый рисунок полированного кофейного столика.

– Или главный судебный пристав, неспособный обеспечить нормальную работу своего ведомства? Или судебный пристав, погрязший во взятках и беззакониях, не желающий причинять неудобства платящему ему должнику?

– Ищем стрелочника? Как всегда?

– А ты что думал? По-другому еще долго не будет. Короче, идея такая: шумный скандал. Серьезный, на всю страну, с разоблачением и реальной посадкой. И суммы должны фигурировать не смешные, как у вас там обычно – срань какая-то, две-три тысячи… Нужны хорошие суммы, настоящие.

– А какая в этом необходимость? Москва крови требует?

– И это тоже. Но не только это.

Москва требует крови регионов всегда, это привычно и неизбежно.

– А что еще?

– Телевизионщики уцепились за эту информацию и хотят делать большую программу, чуть ли не целый документальный фильм о том, что в российской глубинке нет ни правды, ни суда. Вытащат на свет Божий всех наших ЕСПЧ-шников, а уж они молчать не будут…

Тимофей Геннадьевич поморщился. Действительно, попробуй заткни рот офицеру, четвертый год не могущему выбить из родной части квартиру. И это при наличии вступившего в законную силу судебного решения. Правда, развитие сюжета в данном направлении затруднительно: вряд ли кто-нибудь поверит в командира в/ч, не выделяющего отставникам квартиры и ублажающего судебного пристава взятками.

– Заявятся к тебе, заявятся ко мне… Возможно, и по другим областям прокатятся. И сравнят с нами, и Бог их ведает, с каким акцентом сравнивать будут – или «в Костроме все хуево, а в Вологде все заебись», или «в Иваново хуево, в Ярославле еще хуевей, а в Костроме вообще пиздец». Ты же знаешь этих журналюг.

Мысль директора становилась понятней. Он намеревался осуществить «подрыв» одного информационного повода другим, более привлекательным с точки зрения СМИ и способным в своем развитии перенести негативное внимание общественности и журналистов на другой объект. Своего рода ложный след, не позволяющий выйти на глубинный анализ причин проблемы, отвлекающий внимание шумихой, поднявшейся на поверхности и чуть в стороне от главной темы. Классический прием пиар-войны.

Веверин взял чашечку и отхлебнул глоток уже остывшего кофе, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает его. Директор департамента региональной безопасности удовлетворенно отметил изменение настроя своего собеседника. Несмотря на значительный стаж в политике и власти, он не был великим мастером ведомственных интриг, а пытаться руководить правоохранителями без этого умения – все равно, что входить в клетку к тиграм без хлыста и револьвера. Директор попробовал представить себе, как отреагировал бы на предложение подставить кого-нибудь из своих начальник УВД Шибаев или прокурор области Куликов. Эти старые аппаратные волки, прошедшие суровую советскую школу и профессионалы в своем деле, начали бы кружить словесами, жонглировать цифрами, сводя свои построения, безукоризненные с точки зрения логики, к ряду успокоительных выводов: не все так плохо; кое-где дела намного хуже – и мы можем это доказать; в случае чего – нам есть чем отмазаться, в рукаве всегда имеется парочка тузов, как раз на случай неожиданного «грандиозного шухера». И известие о каких-то московских журналюгах, собирающихся снимать какой-то фильм, исторгло бы из луженых глоток Шибаева и Куликова могучий генеральский хохот. Шибаев еще и по плечу бы снисходительно похлопал:

– Телевизионщики, говоришь? Ну-ну. Спасибо, Михал Константиныч, повеселил. У меня, знаешь, такой пресс-секретарь зубастый, что не то что на фильм, на трехминутную новостишку эти пидарасы информации не насобирают. Зуб даю!

С Вевериным проще, он в должности сравнительно недавно, чувствует себя неуверенно, поэтому с легкостью отдаст кого угодно, лишь бы себя самого вывести из-под удара.

– А может, вы излишне сгущаете краски? Ну приедут какие-то мальчики или девочки, ну снимут пару-тройку придурков, и что дальше? От этого хуже не будет. Такие сюжеты сотнями по ящику идут – и всем глубоко пофиг, посмотрели, потрепались, повозмущались и забыли. Вон Интернет стоит открыть – кругом одни «скандалы, интриги, расследования»… И ничего, как-то дальше живем.

Директор департамента сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой, невежливо пустил струю дыма прямо в главного судебного пристава.

– Ты вообще как? На этой планете живешь?

– Простите, не понял?..

– Ситуация херовая! – вдруг сорвался на крик Михаил Константинович. – Рейтинг президента падает с каждым днем, а ты не понимаешь! Лужкова на размен поставили, а это фигура, десяти губеров, таких, как наш, стоит, а ты сопли жуешь и не понимаешь?!

Веверин побледнел. Снятие с должности – хорошее лекарство от непонимания. Да и не только от него. Это вообще единственное и универсальное средство от всех недугов.

– В условиях фактически начавшейся предвыборной кампании мы просто обязаны приложить все силы к пресечению негативных новостных материалов. Это, я надеюсь, ты понимаешь?

Веверин поспешно кивнул. Директор перевел дух, успокаиваясь.

– Мы должны сработать на опережение в том ключе, как я тебе объяснил. Следственный комитет в курсе, менты тоже. Ну и ФСБ подключили, конечно, чтоб уж все нормально сделать… Фабула оперативной разработки в общих чертах намечена, тебе ее пока знать необязательно. От тебя требуется только одно – подобрать подходящие кандидатуры… Чем больше, тем лучше. Ну ты своих приставов знаешь, а если не знаешь – грош тебе цена, как руководителю… Кто склонен к получению денег, подарков, «деланию дел», хождению по кабакам и бабам и прочему. Сечешь? Чтобы люди работали в службе достаточно давно… И чтобы их не жалко было отдавать.

Теперь все стало предельно ясно. Планировалась операция, старая, как мир, в основе которой лежала провокация. Отличный способ для очистки рядов от неугодных сотрудников и одновременного затыкания рта недовольной общественности: вот мы, с коррупционерами боремся, чего вам еще надо? Недавние громкие сюжеты с гаишниками в Твери и Подмосковье строились именно по этому сценарию. Может, и там торопились сработать «на опережение»? Вполне возможно.

– Поработай со своими безопасниками, может, на кого-то есть информация, сигналы или просто слушки ходили… Кто явно не посредствам живет – на машине ездит, ну и так далее…

– Кандидатуры потенциальных подозреваемых кому доложить? – с нескрываемой иронией поинтересовался Тимофей Геннадьевич.

Директор выпустил несколько дымовых колечек в потолок и отпил кофе:

– Шутишь, да? Это хорошо, коли чувство юмора есть. У меня вот его не осталось почти. Ты думаешь, мне приятно заниматься такими вещами? Но что я сделаю, если жизнь у нас такая блядская, не ты – так тебя… – Он остановился. Рано. «Вечер откровений» и разговоров «за жизнь» устроим попозже, за коньячком, в разгар операции. Будет что обсудить. – Кандидатуры мне доложишь, срок – неделя. Усвоил?

– Усвоил.

Так, значит, он все на себя замыкает, непосредственного контакта с СКП и милицией не будет… Пока… Что в принципе и правильно – контакты между параллельными структурами всегда сводились к минимуму – так велят традиции и необходимость противодействия возможной утечке информации.

Выйдя из «красного дома», Веверин в растерзанных чувствах сел в машину и нажал на кнопку запуска мотора. Машинально ткнул пальцем в магнитолу с крутившимся в ней уже третий месяц подряд «бесконечным» диском и улыбнулся сам над собой – бывают же совпадения!

 

Помнишь, Лева, как нас принимали,

Где-то в переулке на Тверской?

Как цветные кипиш поднимали,

Тыча ксивой мусорской?

Шелестели тополя листвою,

Пах сиренью свежий ветерок,

Ну а нас с тобою под конвоем

Провожали в воронок…

 

А у тебя в кармане

Был паленый ствол –

Считай, пять лет особо строгого режима.

И целый год в кичмане

Думал я потом –

Какая ж сука нас заложила?

 

Ничего не скажешь, символическая песенка. Тимофей Геннадьевич начал постукивать пальцами по рулю в такт музыке.

 

Помнишь, Лева, хату восемь на семь,

И вора по кличке Разгуляй,

И допросы прокурора Васи:

Мол, покайся и гуляй…

Три малявы с Федькой-вертухаем –

Мол, держись, братишка – все ништяк!

Дачка с воли, да с цейлонским чаем,

И подорванный косяк…

 

Он предает своих. Предает? Или подставляет? Или закладывает, как в песне? Веверину вдруг захотелось попробовать разобраться в нравственной оценке того, что произошло сейчас и должно произойти в будущем. И он попробовал. И не смог. Слишком много сложностей. И слишком мало времени, чтобы проанализировать их все. Да и особого желания слишком глубоко погружаться в самокопание не возникает. Не проще плыть по течению, оставляя все на совести более высокопоставленных лиц? Да, наверное, это будет самое верное решение. Старая, испытанная временем, удобная позиция, уютная, как любимый потертый пиджак с заплатами на локтях: решение принято без меня, я поставлен перед фактом, мне не оставили выбора. Все претензии и вопросы – к тем, кто выше. Символ веры российского чиновника, сформулированный на все времена: «Мое дело маленькое, я человек служивый-подневольный, законы такие, что-то не нравится – меняйте тех, кто эти законы пишет». Малодушно, трусливо и подло? Что поделать, такова эта жизнь. «Блядская», как удачно выразился Михаил Константинович. Не мной придумано, не я в ответе. Вопрос не по окладу. Память услужливо подкидывала десятки формулировок, рожденных человеческим разумом по данному вопросу. От этого становилось легче.

Ладно, с этическими проблемами покончено. Перейдем к делу. Это не очень просто – вызвать начальника отдела безопасности и попросить подобрать пяток приставов, склонных к противоправному поведению. Пожалуй, еще лучше совсем этого не делать. Пойдут разговоры, даже если и не пойдут, – все равно не стоит посвящать в эту пакость лишних людей и давать безопасникам дополнительную и весьма неоднозначную информацию.

Веверин тронул машину с места, выехал на мощеный булыжником спуск с Муравьевки, скатился вниз, пропустил несколько попутных автомобилей и вклинился в левый ряд. Дождался зеленого сигнала светофора, свернул на Горную и выехал на маленький пятачок перед набережной, прямо под знак «Остановка запрещена». Несущий неподалеку постоянную вахту гаишник обозначил было суровое и целеустремленное движение к нарушителю, но, рассмотрев внутри автомобиля человека в форме, изменил направление и начал неспешно прогуливаться вдоль тротуарной бровки.

Веверин выключил магнитолу. Иван Банников сказал все, что думал по этому поводу, и успел надоесть бесконечным рефреном «сука заложила».

В Управление ехать рано. Постоим здесь, полюбуемся на медленную Волгу и беззаботных туристов, слезших с парохода и покупающих сувенирную дрянь у торгашей на набережной. Подумаем, как жить дальше.

Он все сделает сам. Затребует личные дела судебных приставов-исполнителей, внимательно перечитает последнюю аналитику по привлечению сотрудников к дисциплинарной ответственности. И еще аналитику по жалобам. Это позволит выявить людей, действия которых вызывают слишком частое недовольство взыскателей. Пристав медлит, пристав тянет, пристав не накладывает арест на имущество должника. Или необоснованно снимает его. Или передает на реализацию по подозрительно низкой цене. Хотя такое мы уже проходили…

СПК «Павинский» был успешно доведен до ручки отеческой заботой, проявляемой правительством по отношению к отечественному сельхозпроизводителю. Количество исполнительных документов о взыскании налогов и платежей в Пенсионный фонд не поддавалось учету. Судебный пристав-исполнитель арестовал имеющуюся в наличии сельхозтехнику, проставив символические цены… Трактор МТЗ-80 – пять тысяч рублей… Прицеп – три тысячи рублей… И так далее. Имущество пошло на реализацию и было куплено по этим смешным ценам каким-то ООО, учредителем которого являлся не кто иной, как директор СПК «Павинский». Имущество не ушло из хозяйства (плевать, кто стал хозяином по бумагам), техника не покинула пределов Костромской области, продолжала работать на тощих костромских полях. Данный расклад очень не понравился какому-то ярославскому азербайджанцу, успешному «фермеру» на «Инфинити». У этого человека имелись свои виды на павинскую технику. С его подачи эта история стала известна губернатору, а губернатор, не дав себе труда разобраться в происходящем, поспешил разразиться громами и молниями.

– Нашли крайнего! Они нашли крайнего, того, кто виновен в развале костромского сельского хозяйства! Не правительство, не министерство сельского хозяйства, не департамент АПК, не губернатор! Не Медведев, не Путин! Нет! Во всем виноват судебный пристав-исполнитель, оценивший технику слишком дешево. Именно он виноват в развале сельского хозяйства Костромской области. Да.

Вся королевская конница, вся королевская рать крутили пристава, но… Нарушений закона не было, оценка в установленные законом сроки сторонами исполнительного производства не оспаривалась, азербайджаноярославца никто ни о чем не уведомил, поскольку тот стороной производства не являлся, короче, в результате никакого уголовного дела не получилось. А губернатор очень скоро обо всем забыл, переключившись на проблемы составления летописи Костромской области.

Или еще такое: пристав по предварительной договоренности с директором предприятия – перманентного должника (какого-нибудь МУП ЖКХ, например) взыскивает энную сумму и перечисляет эти деньги на исполнительский сбор, гонясь за выполнением спущенного из Москвы плана. При этом наличие в исполнительном производстве документов о взыскании налогов и платежей в Пенсионный фонд полностью игнорируется. Практика эта повсеместная, все о ней знают, и все закрывают глаза. План – закон, выполнение – долг, перевыполнение – честь. Правда, пару лет назад ЧП все-таки произошло, проверяющий из прокуратуры оказался не в меру глазастым, было возбуждено уголовное дело, судебного пристава-исполнителя осудили. Говорят, сейчас он работает на том самом предприятии-должнике, получает в два раза больше и счастлив безмерно…

Любой из этих или подобных сюжетов при грамотной разработке может стать тем самым крючочком, на который можно навешать много всего криминального и создать такой необходимый для Михаила Константиновича информационный контрповод. Но только при одном непременном условии: если находящийся под колпаком пристав поведется на провокацию и возьмет предложенные ему деньги. Если не возьмет – все летит к черту, вся придуманная схема.

Да и схема-то бредово придумана, честно говоря. Никакой четкой информации, одни предположения. Костромская область лидирует по количеству жалоб, удовлетворенных ЕСПЧ – вот единственный и непреложный факт. Москва будет на него реагировать и в самом ближайшем будущем пришлет очередное грозное письмо с требованиями «принять меры, наказать виновных, представить план устранения недостатков». План представим, это нам не впервой. Да и все остальное сделаем, усилим-углубим-расширим-выявим-накажем. Жизненные, реальные проблемы конкретных людей постепенно обрастут слоями бумаги с десятками пунктов разнообразных планов и тысячами букв отписок во исполнение этих пунктов. Благодаря этому проблемы станут виртуальными и отдаленными. А пункты и буквы помогут и нам, и москалям бодро отчитаться перед вышестоящим начальством, что меры приняты и вообще все идет в строгом соответствии с действующим законодательством.

А тут нате вам: журналисты, видите ли, приедут, фильм снимут.

Журналисты? Смех. Кому они страшны, кто их читает? Нет, конечно, и читают, и смотрят, но как развлекалово, как сериал. Бесконечная жвачка для мозгов, конвейер историй. «Пусть говорят», «К барьеру», «Русские сенсации», «Человек и закон», «Честный детектив». Псевдоаналитика, псевдорасследования и жареные факты. Большая помойка, истинная цель которой – забивать промежутки между рекламными блоками и не позволять зомбированному зрителю переключить канал. Результат всех этих «расследований» нулевой или стремится к нулю: уж какие громкие разоблачения коррупционных схем вытаскивались на свет Божий в таможне, Пенсионном фонде, милиции, московской мэрии и даже Русской Православной Церкви – и все так и осталось на уровне пустой журналистской трескотни и обывательских охов-ахов.

Отставка Лужкова, ага. Упал один из казавшихся незыблемыми столпов суверенной демократии. «Лужковгейт» – шумиха, поднятая вокруг имен Юрия Лужкова и его жены, а также всей московской администрации, не достигает цели. Несмотря на все старания так пугающих Михаила Константиновича профессионалов телекамеры и пера, новости не «выстреливают», сенсации не происходит. Люди лениво и не очень эмоционально обсуждают происходящее в блогах, на форумах, комментируют новостные материалы, но… все обсуждения рано или поздно упираются в один-единственный фундаментальный вопрос: разве это не было известно раньше? Разве то, о чем нам рассказывают и что нам показывают, не совершается повсюду и повсеместно?

Везде, на всех уровнях, по всей Руси великой чиновники поддерживают коммерческие фирмы и реализуемые ими проекты – разумеется, не бескорыстно. Система откатов изучена вдоль и поперек, сотни раз блестяще описана и проиллюстрирована подлинными документами. Эта система действует абсолютно во всех сферах, где государственными (или муниципальными) деньгами оплачиваются услуги частных компаний – от строительства дорог и запуска космических кораблей до ремонта офисных помещений и закупки канцелярских принадлежностей. И всех это устраивает, все при деле: предприниматели получают заказы и работу, а чиновники имеют возможность существенно увеличить свои доходы, потому что давно уже известно, что на государственной зарплате не разжиреешь. А жиреть хочется.

Президент этого не знает? Премьер этого не знает? Прокуратура и ФСБ этого не знают?

Смешно-с.

Вдруг проснулись и увидели Лужкова и чудовищную бездну злоупотреблений и беззаконий, в которой он утонул. И содрогнулись, и ужаснулись, и ударили в набат. Везде все по закону, везде fair play, и только в Москве, столице нашей, в городе-герое Москве на протяжении многих лет творится коррупционная вакханалия. Срочно пригвоздить, заклеймить и осудить! Сорную траву из поля вон!

Только вот никак не проникается народ обличительным пафосом, хихикает народ перед телевизором или монитором и отпускает язвительные комментарии. Суть этих комментариев проста: воры травят вора, разборки внутри банды… Ну и прочее в том же духе. Всем понятна маскарадность и показушность этого шоу, и личности режиссера и продюсера не вызывают никаких сомнений.

Вывод один – Юрия Михайловича хотят принести в жертву. Веверину вспомнилась компьютерная игра, в которую любит рубиться его сын – «Герои меча и магии». Там в игре есть «жертвенник», на который можно класть различные артефакты, получая взамен соответствующее количество опыта и повышение уровня. Можно также приносить в жертву существа – хоть всю свою армию можно перебить ради вожделенного «левелапа». Если зарезать на жертвеннике сотню элитных юнитов – например, девилов или архангелов, количество полученных очков опыта вообще зашкалит. Юрий Лужков реально крут. Это, бесспорно, сотня девилов или архангелов (кому что больше по душе), улучшенных и проапгрейженных до максимума. Принесение его в жертву должно дать Путину и Медведеву то, чего им так отчаянно не хватает: рост рейтинга и прилив народного доверия, что так важно в условиях уже начавшейся предвыборной кампании. Вот только будет ли результат таким, на какой рассчитывают кремлевские советники и аналитики? Сомнительно. Современного человека трудно привлечь на свою сторону показательной поркой (или даже казнью) непопулярного политика. Так что весь этот пиар-карнавал имеет огромные шансы на то, чтобы остаться просто дешевым и неудачным предвыборным ходом. Впрочем, наверняка, очень даже не дешевым…

Что-то я отвлекся, подумал Веверин. Лужкову – лужковово, а мы вернемся-ка к нашим баранам, пардон, столичным журналистам, якобы сгорающим от желания к нам, сиволапым, приехать…

Они обратятся к нему за комментариями! Обращайтесь. Поднимем все документы, все прочитаем, все изучим. Если есть нарушения прав взыскателя по вине пристава – накажем. Если есть состав преступления – привлечем к уголовной ответственности. Все по закону, именно так у нас делается. Только так, и не иначе.

«Значит, вы не знали, что в течение восьми лет прапорщик Иванов безуспешно пытается добиться исполнения вступившего в законную силу решения суда?»

«Увесистый мой!!! Ну откуда же мне это знать? У меня сто семьдесят девять судебных приставов-исполнителей, и у них на исполнении почти четыреста тысяч исполнительных документов. Это реально до хуя. Да, так и запишите в свой дурацкий блокнотик: до-ху-я. И цифра эта год от года стабильно растет, хотите, озвучу динамику и продемонстрирую диаграммы? Если бы я совал свой нос в каждое исполнительное производство, то вся работа бы встала…»

Нет, куда-то не туда меня заносит. Ответим просто и казенно:

«Взыскатель обращался с жалобами, они были рассмотрены. Вот ответы и наблюдательные производства. Должник – воинская часть или городская администрация, кто там должен ему жилое помещение выделить? – неоднократно привлекался к административной ответственности и штрафовался. Вот постановления. Оснований для привлечения командира или мэра к уголовной ответственности по триста пятнадцатой нет. Вот постановления об отказе и писульки по результатам прокурорских проверок. Работа по исполнительному производству продолжается, судебному приставу-исполнителю даны указания принять исчерпывающие меры по надлежащему исполнению требований исполнительного документа, а именно: встать на уши и ссать в потолок. Все остальное он уже сделал, а большего закон не позволяет. Исполнительное производство взято на контроль. Всем спасибо. Все свободны».

Воображаемый диалог с журналистом развеселил Тимофея Геннадьевича. Настроение улучшилось. Прорвемся, и не такое видывали!

Надо сейчас же заставить исполненцев[1] подготовить все материалы по производствам, где были жалобы в ЕСПЧ – как удовлетворенные, так и отвергнутые. Есть какая-то шляпная аналитика для Москвы по этому вопросу, но нужно все еще раз проверить. Разложить все по полочкам в хронологическом порядке. Шероховатости убрать. Болтающиеся концы связать. Разобрать десять мешков гороха и бобов. Посадить под окнами двенадцать розовых кустов. Инициировать парочку срочных служебных проверок и вкатить парочку замечаний, или лучше – выговоров, или даже – НДС[2]! А чего стесняться? И еще: отдать кучу распоряжений, провести совещание со старшими, заслушать приставов, и все оформить протоколами. Больше бумаги – чище жопа!

Блядь, где только время на всю эту лабуду найти?

А Михайло Константинович со своими жалкими маккиавеллистски-кафкианскими упражнениями – пошел на хуй. Тоже мне, интиган-самоучка, руководитель старой закалки. Вы хочите список – их есть у меня. Принесу вам список – обделаетесь.

Как выворачивался из похожей неловкой ситуации старина Фуше? «Вместо списка, в котором должно было значиться тридцать или сорок главных виновников, он приносит, к всеобщему удивлению, несколько больших листов, куда внесено триста или четыреста, а по утверждению некоторых, тысяча имен, и требует, чтобы были наказаны либо все, либо никто. Он надеется, что у короля не хватит на это мужества и таким образом с неприятным делом будет покончено». Неплохой вариант: приволочь Михаилу Константиновичу список, в который включить всех судебных приставов-исполнителей области, работающих свыше полугода. Впрочем, как свидетельствует история, ход Фуше оказался проигрышным: «…в министерстве председательствует Талейран, такая же лиса, как и он сам, который замечает, что пилюля пришлась не по вкусу его приятелю Фуше; тем настойчивее стремится он заставить Фуше проглотить ее. Талейран безжалостно велит Фуше сокращать список, пока в нем не останется лишь четыре десятка имен, и возлагает на него мучительную обязанность поставить подпись под этими приговорами к смерти и изгнанию».

Ладно. Главное придумано – дадим список с потолка, пусть разрабатывают с огромным удовольствием. А мы тем временем почистим собственные сортиры. Это никогда не помешает…

Выудив из кармана кителя телефон, он нажал несколько кнопок.

– Наташа, разыщите Яшукова, пожалуйста. Пусть зайдет ко мне. Буду через пять минут.

Веверин откинулся на спинку кожаного сиденья и осмотрелся вокруг. Жизнь продолжалась. Туристы скупали ненужное барахло. Молодежь сидела на скамейках в аллее и пила пиво. Трое студенток с ногами, соблазнительно обтянутыми колготками, о чем-то увлеченно спорили. Гаишник неспешно потрошил водителя новенького «Форестера».

Тимофей Геннадьевич завел машину и поехал в Управление. Он поехал работать.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

 

С какого-то неведомого момента своей жизни Юрий Петрович Щегловский истово возмечтал стать судьей. Сначала мировым, потом федеральным, потом арбитражником. Дальше этого его честолюбие не простиралось, захлебываясь в радужных видениях неиссякаемого материального благополучия. И в самом деле, какие серьезные проблемы могут быть у человека, чья зарплата превышает сто пятьдесят тысяч рублей в месяц?

Намерение стать судьей оформилось у Юрия Петрович на третьем курсе истпеда. Именно на этом курсе подавляющее большинство студентов стряхивают с себя алкогольно-сексуальный дурман «взрослой» жизни и начинает с большей или меньшей степенью серьезности задумываться о будущем. Первые устремляют свои взоры в сторону бизнеса. Вторых увлекает убогая провинциальная политика. Третьих – столь же убогая общественная деятельность; четвертых – научная карьера. Крайне незначительный по численности сухой остаток собирается после окончания института работать по специальности и с этой целью усиленно налегает на дисциплины методологического раздела, стремясь научиться учить.

Юрий Петрович хотел стать судьей. Почему так произошло, какой болезненный вывих психики толкнул юношу к его мечте? Он родился и вырос в семье, крайне далекой от проблем юриспруденции и судопроизводства. В этой среде слово «суд» стойко ассоциировалось с уголовными делами, преступниками, милицией и представлялось чем-то мрачным, пугающим, стыдным, грязным. Как и все мальчишки, Юрий Петрович читал детективы, смотрел «Место встречи изменить нельзя»… И даже книжку с потрясающим названием «Тайна совещательной комнаты» прочитал спокойно, как сборник детективно-бытовых зарисовок, с досадой перелистывая страницы, на которых рожденные воображением автора (а может, и реальные, разве сейчас вспомнишь) советские народные судьи пытались понять глубинные мотивы поступков осужденных. Если смотреть через призму отношения к правовой сфере, то парадигма Юрия Петровича прогрессировала в следующем направлении: милиционер – следователь КГБ – преступник. Эти фигуры становились идеалами по мере взросления.

Честолюбивый человек – это тот, который хочет, чтобы другие верили в его величие. Судья уверен в своем величии, и ему все равно, что думают другие.

Неизвестно откуда почерпнутая фраза вдруг поразила Юрия Петровича. Судья уверен в своем величии… Именно тогда его еще нежный и неокрепший мозг зацепился за это; в душу запало, на подсознании записалось: чтобы обрести величие, необходимо стать судьей.

Позднее на подростковое впечатление наложились уже вполне взрослые разговоры о хороших зарплатах представителей судейского сообщества и не менее хороших взятках, которые они берут. Все это вкупе с крайне редкой информацией о разоблачении судей-взяточников сделало эту профессию идеальной в глазах Юрия Петровича.

Выдержав истерику матери и неодобрительное ворчание отца, сразу после выпускного вечера Юрий Петрович направился поступать в институт, где учили на юристов. Необходимость платить за обучение его не смутила. Тем более, что плата за год обучения в благословенном 2000 году была не такой уж и высокой. Щегловский устроился на работу в бригаду строителей-отделочников и все деньги, уцелевшие после оплаты учебы и расчетов с матерью за питание, начал тратить на приобретение юридических книг, коими зачитывался до одури.

Вполне естественно, что институт он окончил лучшим студентом на курсе и получил от пожилого преподавателя предпринимательского права телефонную протекцию в юридическую фирму, которой владел его знакомый.

– Из вас непременно выйдет толк, молодой человек. Поработайте в разных сферах, наберитесь опыта. И судейство от вас никуда не уйдет. – Преподаватель был одним из немногих, кого Юрий Петрович посвятил в свою сокровенную мечту.

Работа в юридическом ООО с громким названием «Консультационно-правовой центр «Барьер» пошла хорошо. Следуя совету мудрого наставника, Юрий Петрович поначалу занимался самыми разными категориями дел, но постепенно определился со своей специализацией: раздел имущества супругов, лишение родительских прав, взыскание алиментов и выселение бывшего супруга из жилого помещения. Коллеги по фирме предпочитали избегать таких дел по причине их затянутости, скандальности и малобюджетности, так что постепенно Юрий Петрович стал абсолютным монополистом в данной области. Ему нравилось заниматься такими делами. И не только в силу профессиональных или меркантильных соображений.

Подавляющим большинством клиентов Юрия Петровича были женщины.

А у женщины, находящейся в психологически нестабильной ситуации, каковой, собственно, и является развод, битва за ребенка или квартиру, – у такой женщины выражение благодарности и признательности за хорошо проделанную работу порой принимает самые неожиданные формы.

Первый раз это случилось после блестяще выигранного Юрием Петровичем дела о выселении бывшего супруга клиентки из квартиры, полученной ею в наследство от дедушки еще до заключения брака. Два железобетонных основания – их с лихвой хватило, чтобы суд принял решение выселить экс-мужа на улицу.

Пребывая в эйфории от одержанной победы, клиентка пригласила Юрия Петровича в кафе отпраздновать это великое событие. Поскольку судебных заседаний на сегодня больше не предвиделось, а в возвращении Юрия Петровича в офис не было никакой необходимости, он согласился. Посиделка в кафе, начавшаяся вполне невинно с чая, кофе и сигарет, продолжилась белым вином, а завершилась на широкой кровати клиентки, упросившей изрядно захмелевшего под вечер Юрия Петровича «проводить девушку домой».

В дальнейшем аналогичные истории стали повторяться более или менее регулярно. Этот феномен заинтересовал Юрия Петровича, не питавшего иллюзий относительно степени своей привлекательности для дам; он погрузился в интернет и в свободное время изучил массу публикаций, описывающих поведение женщин в условиях стресса и психотравмирующих обстоятельств.

Мужчины живут разумом. Женщины – чувствами.

Как реагирует мужик на тяжело доставшуюся, завоеванную, выстраданную победу? Возможны исключения, конечно, но, как правило, мужик напивается. Вдребезги, с друзьями и громкой музыкой. Нанося себе алкогольный удар, мужчина отключает мозг, как бы демонстрируя: цель достигнута, положительный результат получен, необходимость в разуме и здравом смысле на какое-то время отпала. Так выключают двигатель автомобиля после долгой и трудной дороги. Так закрывают глаза после многочасового сидения перед монитором компьютера.

А что женщина? На пике радости, торжества, счастья женщина превращается в воплощенную эмоцию, в оголенный нерв. Энергией, которую она генерирует и выбрасывает в пространство, можно в течение суток обеспечивать город средних размеров. Что делать с удачей, успехом, победой? Как насладиться, отпраздновать, отметить? Поделиться с подругами, рассказать все в красках и подробностях, с удовольствием впитывая их восхищенно-завистливые вздохи. В подавляющем большинстве случаев так и происходит. А в ситуации выигранного судебного процесса организатор и непосредственный виновник торжества находится здесь же, рядом…

В ходе интернет-поиска было установлено, что под воздействием негативного стресса абсолютное большинство женщин хочет, чтобы их выслушали, утешили и позаботились. В случае «позитивного» стресса женщина остро нуждается в компании.  «Спонтанный секс» – непосредственное проявление поиска того, кто все это – внимательно-сочувственное выслушивание и радостное сопереживание – обеспечит, или по крайней мере создаст иллюзию. К этому еще примешивается чувство благодарности к удачливому юристу, так ловко защитившему ее права в суде.

Результатами своих изысканий в области особенностей женской психологии Юрий Петрович поделился с коллегами-мужчинами в ходе пивной вечеринки. После этого дела, еще совсем недавно бывшие его безраздельной вотчиной, стали распределяться в фирме по очереди, разумеется, с учетом желания клиентов, пришедших по рекомендации знакомых и требовавших непременно «только Щегловского». Установившаяся практика, впрочем, не снизила размера заработков Юрия Петровича и не уменьшила количества его романтических приключений с клиентками.

Жизнь Юрия Петровича катилась ровно и безмятежно, от вожделенного статуса судьи его отделяло только одно препятствие – отсутствие хороших, надежных связей в квалификационной коллегии. Но он не сомневался, что со временем ему представится случай такие связи заиметь.

Однако внезапно все изменилось, и доселе спокойное и беспечальное житие Юрия Петровича было грубейшим образом потревожено.

Это произошло жарким летним вечером 14 июля. Юрий Петрович неспешно шел домой пешком, наслаждаясь прогулкой и лениво прокручивая в голове основные аргументы к завтрашнему судебному заседанию. Его путь пролегал мимо универсама «Дом еды» на Сусанинской, и при виде магазина ему вдруг захотелось выпить холодного пива. А почему бы и нет? Портфель он оставил в офисе, ношением галстука себя вообще никогда не утруждал. Слава Богу, его фирма не предъявляет жестких требований к одежде сотрудников. Он представил себя со стороны – стильный мужик средних лет в модном легком пиджаке и светлых брюках с бутылкой пива в руке. Образ получился несерьезный, несолидный, но в целом неплохой: фланер.

Пробежавшись по магазину, он вернулся на залитую солнцем улицу с ледяной бутылкой в руке. Осмотрелся, отыскивая местечко потенистей, пересек улицу Свердлова и встал под деревом недалеко от «Ирбиса».

Сорвал пробку с горлышка, сделал первый глоток. Лепота… Полез в карман за сигаретами и вдруг услышал свое имя.

– Юрий Петрович! – около серого «Акцента» стоял, махал рукой и улыбался коренастый мужичок в легкомысленной рубахе-поло и шортах, с лысиной, зеркально блестевшей на солнце.

Вот бляха-муха, недовольно подумал Юрий Петрович, не вовремя ты нарисовался… Клиент – или бывший, или потенциальный – идет к нему, а он, преуспевающий юрист Щегловский, стоит на улице с пивом, как бомж. Неудобняк. Не комильфо.

Незнакомый мужик бодро подскочил к Юрию Петровичу, широко улыбнулся, схватил его руку и крепко сжал в своей.

– Здравствуйте, Юрий Петрович! Извините, что мешаю вам отдыхать.

– Ничего страшного, – ответил Щегловский с профессиональной вежливостью работника сферы обслуживания, не желающего упустить возможного клиента. Одновременно он пытался вспомнить, где мог встретить этого человека раньше. Не вспомнил и мысленно плюнул на это дело.

Незнакомец тем временем болтал без умолку:

– Юрий Петрович, я жутко извиняюсь, что потревожил вас за рамками рабочего дня… Надеюсь, что не нарушаю ваши планы… У вас здесь назначена встреча? Но, видите ли, у меня совершенно неожиданно возникла проблема…

– Проблемы всегда возникают неожиданно, – покровительственно усмехнулся Щегловский и небрежно закурил. Точно, клиент. Неловкость от бутылки в руке моментально пропала, и он сделал хороший глоток.

– Да, да… – мужчина выглядел совершенно растерянным. – Дело не терпит отлагательства, нам срочно нужна помощь юриста. Хорошего юриста, – с неожиданной сталью в голосе закончил он свое бессвязное бормотание и пристально посмотрел Юрию Петровичу в глаза. – Точнее, ваша помощь.

– Рассказывайте, что у вас произошло, – сказал Щегловский.

– Нет, что вы, здесь неудобно… Если вы не возражаете, и это не помешает вашим планам… я предложил бы проехать (он махнул рукой в сторону машины) тут недалеко (взмах в другую сторону), там все обсудим.

Юрий Петрович допил пиво и аккуратно поставил бутылку на тротуар. До урны топать далеко, а пивная бутылка, как это всем хорошо известно – это не мусор. Это деньги.

– Поехали.

Усевшись в машину и застегнув ремень, он спросил:

– А как вы на меня вышли?

– О, это просто. – Незнакомец ловко вырулил на забитую транспортом улицу. – Как только на меня свалилась эта проблема, я позвонил своему другу – Павлу Горелову, может вы его помните, он консультировался у вас по какому-то вопросу, и он посоветовал обратиться к вам. Я приехал в вашу фирму, но там сказали, что вы уже ушли и любезно сообщили ваш адрес и телефон. Правда, при этом записали мои паспортные данные, – он хмыкнул. – Несколько раз пробовал до вас дозвониться,  но… «Абонент не абонент», как говорится.

Юрий Петрович извлек из бокового кармана телефон. Точно, разряжен.

– И мне ничего не оставалось делать, как ехать по вашему домашнему адресу. Хорошо, что пробки, едешь медленно, иначе бы я мимо вас проскочил, – он покачал головой, как бы удивляясь собственной везучести.

Они въехали на мост. Незнакомец нахально влез в левый ряд и резко увеличил скорость. Юрий Петрович спохватился:

– Извините, а как вас зовут? Я как-то совсем забыл спросить.

– Сергей Николаевич. Антонов Сергей Николаевич.

– Очень приятно, – они повторно обменялись рукопожатиями.

– Сергей Николаевич, куда мы едем?

– В мотель, – коротко ответил Антонов, не отрывая взгляда от выбоин на дорожном покрытии.

Вот как! Крутовато, ничего не скажешь. Щегловский еще раз присмотрелся к Антонову. На вид – типичный коммерс ну очень среднего уровня. Может, хочет пустить пыль в глаза? Но зачем? С какой целью? Юрий Петрович – не телка, чтобы охмурять его таким образом. Лучше бы наоборот, притворился нищим в надежде на то, что гонорар за юридические услуги не будет слишком грабительским… А этот на бюджетном автомобиле тащит его в очень небюджетное место. Ладно, Бог с ними, мотивами. В конце концов, клиент всегда прав.

Они въехали на территорию мотеля с пафоснейшим названием «Интурист-Кострома».

Немного попетляли по асфальтовым дорожкам и остановились у приземистого домика-бунгало из красного кирпича.

– Добро пожаловать, Юрий Петрович, – сказал Антонов и заглушил двигатель.

Он открыл дверь домика своим ключом и пропустил Щегловского вперед. Вместе они прошли в гостиную, включающую в себя некоторые элементы кухни: здесь был встроенный шкафчик с небольшой мойкой, на шкафчике стояли микроволновка, кофеварка и чайник.

– Присаживайтесь, прошу вас.

Антонов щелкнул клавишей кофеварки, она засипела, забулькала, и спустя мгновение аромат хорошего кофе заполнил комнату. Антонов вышел и вернулся с массивной круглой пепельницей из черного фаянса, украшенной логотипом «Кента». Поставив пепельницу на кофейный столик, он сел в кресло. Юрий Петрович опустился в кресло напротив.

Оба закурили. Юрий Петрович – «Винстон», Сергей Николаевич – более демократичный «ЛД».

– Ну что же, к делу, – энергично и бодро провозгласил Антонов, стряхивая пепел с сигареты.

Он вдруг разительно изменился – вместо растерянного и подавленного неожиданной, непонятной бедой мямли перед Юрием Петровичем сидел настроившийся на деловой разговор серьезный и умный человек.

«Вот это мужик! – восхитился Щегловский. – Быстро берет себя в руки».

– Прежде всего представлюсь еще раз: майор Федеральной службы безопасности Антонов Сергей Николаевич. – Он извлек из кармана своих нелепых шортов удостоверение, раскрыл и издали показал Щегловскому.

– Вам везет, – ответил тот, припомнив эпизод из фильма «Армагеддон». – Красивая книжечка.

Антонов спрятал удостоверение.

– Книжечка-то красивая, – повторил Юрий Петрович, – но вот зачем я понадобился ФСБ – в упор не понимаю. У вас что, своих юристов нет?

– Понадобились, Юрий Петрович. Вот ведь как бывает в жизни: живет себе человек спокойно и не подозревает даже, как много от него зависит.

Юрий Петрович с трудом сдержался и не скривился в гримасе. Господи, банально-то как… Дурное кино. Классический совковый детектив. Затертые вводные фразы, дошедшие до наших дней от времен Феликса Эдмундовича, Семичастного, Андропова, Чебрикова в неизменном виде.

Щегловский демонстративно посмотрел на часы. 17:21.

– Продолжайте, Сергей Николаевич, я вас очень внимательно слушаю…

– Вы учились в институте вместе с Пантелеевым Дмитрием Васильевичем, помните такого?

– Было дело. И что из этого? Что он натворил?

– Пока еще ничего. Но может. Вы знаете, где он сейчас работает?

– Понятия не имею.

– Как же вам не стыдно, Юрий Петрович! Вы же с ним почти коллеги, в смежных сферах трудитесь. Пантелеев – судебный пристав-исполнитель.

Щегловский пожал плечами.

– Ну и что. Какое мне до этого дело? Я с приставами не работаю. Я работаю в судах. Моя задача – выиграть иск, а уж как там будут исполнять, меня не касается. Это за другие деньги и к другому специалисту. Неплохой паренек, грамотный. Бывший судебный пристав, кстати…

Антонов встал, разлил кофе по кружкам и вернулся в свое кресло.

– Юрий Петрович, вы взрослый и умный человек. Я не собираюсь ходить кругами и выскажусь откровенно.

«Обычно после таких слов и начинается самое беспросветное вранье», – подумал Юрий Петрович и отхлебнул кофе. Вкус был неплохой.

– Кандидатура Пантелеева рассматривается руководством моей Службы; ему хотят предложить ответственную работу. Но принятию решения, окончательного решения, – обычно предшествует проверка кандидата. На вшивость.

Процедура эта жесткая и  неприятная. Пожалуй даже жестокая. Но без нее не обойтись. Суть проверки: создание условий, при которых объект с максимальной отчетливостью проявит склонность к криминальному поведению. Моделируется ситуация, при которой у человека просто не остается возможности выплыть по течению, устраниться от хода событий. Необходимы действия. Или человек остается верен служебному долгу и поступает в соответствии с требованиями закона, или он совершает преступление.

– Все это очень интересно и познавательно, но я-то вам зачем? Я понял, что вы хотите организовать Пантелееву подставу. Чудесно. Агентов у вашей конторы море, любой театр устроить можете. При чем здесь я?

– При том, Юрий Петрович, что условия проверки предполагают создание такой атмосферы, при которой проверяемый будет на сто процентов уверен в собственной безнаказанности. Ну или почти на сто… То есть предложение совершить противоправный поступок должно последовать не от первого встречного придурка на улице, но от того, кому объект более-менее доверяет, с кем он хотя бы немного знаком.

– У нас на курсе училось сорок человек, Пантелеев «более-менее» знаком со всеми.

– Мы выбрали вас, – Антонов снова закурил, – поскольку, во-первых, вы идеально вписываетесь в схему разработанной разводки; во-вторых, Пантелеев с большей охотой пойдет на неофициальный контакт именно с вами, а не с кем-либо из ваших однокурсников. И знаете, почему? Потому что вы – это то, к чему он стремится. Вы – его идеал…

– Не понял?..

– Пантелеев учится на заочном отделении юрфака, получает диплом через год. И не скрывает своего намерения покинуть Службу судебных приставов сразу после получения диплома. Он планирует заняться частной юридической практикой на коммерческой основе. И ваше появление в своей жизни он воспримет как шанс, как счастливую возможность завести тесное знакомство с представителем интересующих его профессиональных кругов. Понимаете? В такой ситуации отказать вам ему будет очень сложно.

– И что же я должен буду ему предложить? Ограбить ларек с пивом или кого-то совместно изнасиловать?

– Шутку понял. Смешно.

– Извините.

– Вы предложите ему деньги. Хорошую сумму денег за то, что он совершит должностное преступление в ваших интересах. Точнее, в интересах представляемого вами лица.

– Взятка.

– Она самая. Бич нашей государственной системы. Если Пантелеев откажется, это будет свидетельствовать о его твердом характере и пригодности для дальнейшей работы с нами. Если согласится… Разговор будет совсем другой.

– То есть если Пантелеев поверит мне и совершит преступление, он будет иметь проблемы. А вероятность этого очень высока. Я таким образом превращаюсь в подстрекателя и тоже подлежу уголовной ответственности. Вопрос на засыпку: зачем мне это надо?

Антонов допил кофе и поставил кружку на столик.

– Да, это действительно очень важный вопрос, – ответил он. – И я отвечу вам на него. Вам это надо, чтобы исполнились ваши мечты, и ваши стремления стали явью.

О планах Пантелеева мы уже говорили с вами. Уверяю вас, ваши собственные жизненные планы также не являются для нас тайной за семью печатями. Вы мечтаете о статусе судьи. Весьма похвальное желание. Я лично считаю, что именно такие люди, как вы – квалифицированные, опытные, зрелые ментально и социально – должны пополнять наш судейский корпус. Это честно, я вам не льщу. Остальное, я думаю, вы поймете сами. Кострома – очень маленький город, здесь все взаимосвязано. Квалификационная коллегия судей, принимающая экзамены у кандидатов на вакантные должности, существует не в безвоздушном пространстве.

– Вы хотите сказать…

– Вы меня поняли. Поможете нам – и ваше назначение на ближайшую освободившуюся должность мирового судьи – здесь, в городе, а не в области – вопрос решенный. Ваша дальнейшая судейская карьера будет зависеть только от вас, но я не сомневаюсь в том, что у вас все получится. Откажетесь, что ж… Хозяин барин. Будете гнить в своей конторке до пенсии. Даже адвокатского статуса вам не видать. По крайней мере, на территории нашей области. Так что выбор за вами.

– Но вы хоть понимаете, что толкаете меня на совершение преступления?

– Это вас пусть не беспокоит. Ведется оперативная разработка, и в этих условиях позволительны некоторые… вольности с законом. Операция согласована с руководством Пантелеева, все необходимые разрешения получены, документы подписаны. Если вас это интересует.

– Интересует, и даже очень. Вы сможете ознакомить меня с этими документами?

– Не смогу. Материалы проверки в отношении Пантелеева предназначены только для служебного пользования. Вам придется поверить мне на слово.

Мусор совсем ебанулся, – подумал Юрий Петрович. Верить на слово? В наши дни? Тем более представителю государства? Нелепо и смешно.

– Несерьезный разговор, – сказал он после минутной паузы. – Где гарантии, что вы тот, за кого себя выдаете? Удостоверение? Его можно подделать. Но даже если вы действительно сотрудник ФСБ, то как я могу быть уверен в том, что вы мне сейчас сказали? Может быть, вы просто хотите подставить меня. Я предлагаю Пантелееву взятку, он сообщает об этом куда следует, и при передаче денег меня принимают. Все довольны и счастливы: Служба приставов победно рапортует о честности и неподкупности своих сотрудников, ФСБ ставит палку за раскрытое преступление, все вместе вы отчитываетесь перед начальством о беспощадной и успешной борьбе с коррупционными проявлениями. Это мода такая сейчас, тренд. А я иду под суд. Посадить конечно не посадят, но нервы  потреплют изрядно, и репутация будет испорчена безнадежно. А для человека, посвятившего себя юридической профессии, нет ничего дороже честного имени.

– Мне кажется, что вы слишком увлекаетесь фантазиями.

– Правда? А мне кажется, что вы ждете слишком большого доверия от человека, который видит вас впервые в жизни. Что, я не прав?

– Правы, безусловно правы. На вашем месте я, скорее всего, вел бы себя точно так же. Какие гарантии вам нужны?

– Очень простые. Я хочу удостовериться в том что вы действительно работаете в ФСБ, и что предлагаемое вами преступное деяние на самом деле разрешено вашим руководством.

– Юрий Петрович, я же объяснял вам… Это невозможно.

– Тогда то, чего вы у меня просите, тоже невозможно и противозаконно.

Щегловский еще раз глянул на часы.

– Не пора ли нам прощаться?

Антонов сидел молча, сосредоточенно думая. Наконец решил:

– Вас устроит, если мы сейчас проедем в управление ФСБ и вам все подтвердит лично начальник управления?

– Вполне.

– Тогда не будем терять время. – Антонов поднялся. – Едем. Обычно генерал задерживается на работе допоздна, но рисковать все равно не стоит.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 

Юрий Петрович приехал домой на маршрутке. После состоявшегося разговора не было никакого желания соглашаться на предложение Антонова подбросить его до дома. Да Сергей Николаевич не особо и настаивал, видимо, фсбшник хорошо понимал состояние Щегловского.

Бесцельно бродя по пустой съемной квартире, Юрий Петрович думал, как же ему поступить.

Главный костромской чекист все подтвердил. В том числе и посулы Антонова относительно судейства. И предложил дать письменные гарантии, от чего Щегловский отказался. Не стоит перегибать палку. После непродолжительной беседы с генералом Антонов проводил Щегловского на выход. Было уже почти девять часов вечера.

– Итак, Юрий Петрович, теперь вы удовлетворены?

– Я должен принять решение прямо сейчас?

– Нет, что вы, Юрий Петрович! Это совсем необязательно. Поезжайте домой, успокойтесь, обдумайте все не торопясь. А завтра вечером я жду вашего звонка. – Он протянул Юрию Петровичу скромную черно-белую визитку. На ней значилось:

АНТОНОВ Сергей Николаевич

Сантехнические и электромонтажные работы

БЫСТРО

КАЧЕСТВЕННО

ГАРАНТИЯ

И указан номер мобильного телефона.

Визитка майора лежала на кухонном столе рядом с пепельницей.

«Борьба с коррупцией, которая является главным делом правительства и президента, – является главным злом». Эту фразу не очень давно сказал министр финансов на какой-то телеговорильне.

Коррупция является главным делом правительства и президента.

Борьба с коррупцией является главным злом.

Оговорка по Фрейду. Интернет восторженно завывал и улюлюкал неделю, не меньше.

Теперь ему, Юрию Петровичу Щегловскому, предложено поучаствовать в борьбе с коррупцией, то есть в злом деле. Настолько это соответствует его моральным принципам?

Все эти разговоры о проверке на вшивость – бред для детей дошкольного возраста, это понятно. Димку Пантелеева просто хотят спровоцировать на совершение преступления и повязать. Для выполнения плана. Для публичной порки в угоду политической конъюнктуре или межведомственных разборок. Для того, чтобы избавиться от неугодного сотрудника. Возможны и иные варианты.

Или действительно хотят проверить? Что-то не приходилось слышать о таких проверках раньше. А что он вообще знает о работе спецслужб? Ничего. По его работе это не нужно. Бесконечные ментовские сериалы он не смотрит, детективы не читает – неинтересно, да и времени жаль. С кем посоветоваться?

Люди с улицы Симановского категорически настаивали на строжайшей конспирации. Omerta, закон молчания. Даже велели подписать какую-то бумагу, и он подписал.

Тарелка с остывшими пельменями на столе. Подошел, сел, ковырнул вилкой.

Гадость. Чуть не стошнило. Надо позвонить Наде, пусть придет в гости и приготовит пожрать. Что-нибудь домашнее и полезное – суп и тушеную картошку. Или капусту. И вообще, пусть придет. Он не хочет быть один.

Взял телефон, нажал кнопку.

Длинные гудки. Похоже, у дамы другие планы на сегодняшний вечер. Точнее, уже ночь.

Прошел в комнату, служившую одновременно и спальней, и гостиной, и кабинетом. Включил компьютер.

Набрал: «вербовка».

Поисковик выдал сочетания:

вербовка фсб

вербовка агентов

вербовка в цру

вербовка персонала

вербовка агента

вербовка фильм

вербовка агентуры

вербовка людей

вербовка в армию сша

вербовка в иностранный легион

После перехода по первой ссылке на экране появилось длинное пособие по вербовке. Читать почти сразу стало скучно. «Полезно знать, что любому человеку трудно преодолеть в себе любовь-страсть, любовь к детям, тщеславие, страх». Тоже мне, открыли Америку. А вот и кое-что, похожее на его ситуацию. Точнее, на ситуацию, якобы приготовленную для Пантелеева:

«Способы проверки агента». Здесь, видимо, имеется в виду действующий агент… Так, вот оно: «Под провокацией понимается расчетливое соблазнение человека (интригой, подкупом, подбрасыванием информации, которую он предпочел бы не передавать) и засеканием его реакции на это».

Значит, такая методика все-таки существует. И уж если она применяется к действующим агентам, то почему бы не применить ее к интересующему кандидату? Мусора делают две прямо противоположные ставки, и при любом исходе выигрывают. Если Пантелеев откажется от взятки, они получат агента. Ну, во всяком случае, убедятся в его пригодности – ведь не факт, что он согласится сотрудничать. Если же возьмет – с шумом и пылью повяжут очередного «коррупционера» и «оборотня в погонах».

Красавчики.

Юрий Петрович вернулся на кухню, убрал пельмени в холодильник, открыл банку «джин-тоника» и закурил.

Бессмысленно пытаться понять истинные цели ФСБ. Будем исходить из четко известных фактов.

Итак. Ему предложили принять участие в оперативной игре. Выступить в качестве представителя некоего ООО и предложить Пантелееву деньги. За что и в какой сумме – пока неизвестно. Подробности будут сообщены завтра в случае его согласия.

Зато уже известен размер его собственного вознаграждения. ООО, которое он будет представлять, заплатит фирме тридцать пять тысяч рублей. Его доля (шестьдесят процентов) составит двадцать одну тысячу. Самый крупный гонорар за все время его работы в «Барьере». Обычно максимум, на что можно раскрутить клиентов с «геморройными» делами – это десятка. Костромичи не любят тратиться на юристов.

И в качестве дополнительного бонуса – обещание чекистов помочь в замещении вакантной должности судьи.

Так что…

Есть смысл продолжать заседание.

В конечном итоге, у каждого своя судьба. Она есть результат твоих поступков, твоих действий. Если Пантелеев поведется на провокацию и сгорит – кто в этом будет виноват? Щегловский? Нет. Дима сам возьмет деньги, возьмет своей собственной рукой. Насильно их никто ему совать не будет.

И все же как-то неприятно. Как будто совершаешь предательство.

Хотя они никогда особо и не дружили. «Привет-привет», «пока-пока». Перекуры. Совместные пьянки в баре после очередного сданного экзамена. Вот и все отношения. Да и со всеми так. Он не приобрел в институте ни одного друга.

Не заметил, как допил банку. Открыл вторую. Надо бы подготовиться к завтрашнему суду, почитать свежие обзоры практики, но в голову ничего не лезет. Завтра он приедет на работу пораньше и все сделает.

Сантехник и электромонтажник, ишь ты. Чувство юмора есть, но не на высоте. Написал бы уж прямо: «ассенизатор». При расставании майор-ассенизатор попросил у него свою визитку и написал на ее оборотной стороне номер мобильника и адрес электронной почты Пантелеева. Интересно, зачем, если Юрий Петрович еще не дал окончательного ответа? Может, его тоже проверяют? Взяли под колпак и ждут, не сообщит ли он бывшему однокурснику, какая канитель вокруг него затевается… А что, вполне возможно.

«Быстро. Качественно. Гарантия». «Б-К-Г». Если поменять порядок букв, получится «КГБ». Тоже хорошо, приятно общаться с веселыми людьми.

Юрий Петрович почувствовал, что пьянеет. В холодильнике осталась последняя банка «джин-тоника», надо бы дойти до магазина… Но лень. Лучше лечь спать. И так завтра перегаром вонять будет, а это несолидно.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

Дима сидел на лавочке перед универмагом. Две бутылки пива уже были опустошены. Третья – в руке.

Дима напивался.

Зачем к чему-то стремиться? Чего-то хотеть? Чего-то добиваться и зачем-то гнаться? Это чепуха и ерунда, конец один – смерть. Все равно ничего из твоих усилий не получается, результаты ничтожны.

В детстве я очень хотел машину. Машина у меня есть. И многое другое тоже есть, о чем я в детстве и юности даже и понятия не имел, и, следовательно, не хотел: мобильный телефон, ноутбук, интернет, банковская карточка, на нее дважды в месяц поступают честно заработанные деньги. Есть двухкамерный холодильник, который не надо размораживать и мыть. Это все есть. А радости от этого нет. Почему?

Не знаю.

А что я хочу сейчас? Только одного – денег. Много, как можно больше денег. Зачем мне деньги? Чтобы все это – машину, мобильный телефон, ноутбук и прочее – заменить на более дорогое. Если денег будет совсем много – купить или построить дом, сохранив при этом квартиру, квартиру сдавать, а впоследствии отдать подросшей дочке… И все. Тускло, убого, скучно. А что делать?

Такова жизнь. Хочется подвига, готов погибнуть ради чьего-то спасения. Хочется творить добро. Но при этом не можешь взять из своей зарплаты три тысячи рублей, купить на эти деньги книжки или игрушки и привезти все это материализованное добро в дом малютки на Боровой. Не можешь. То времени нет, то денег, то машина сломана, то просто лень. Куча отговорок, нелепо маскирующих главную причину – нежелание.

Ты аморфный офисный планктон, чиновник. Мелкотравчатый периферийный бюрократ, конторская мышь, которую так удобно использовать в случае появления в штатном расписании непредвиденных и трудноликвидируемых дырок. И эти дырки тобой затыкали и в Красном, и в отделе реализации. Кувшинное Рыло. Акакий Акакиевич – робкий, безответный и не вызывающий сочувствия. Мужчина только по физиологическим признакам. Ты не мужчина, Дмитрий. Предназначение мужчины – сражаться, воевать, покорять, защищать. Железной ногой воина попирать в прах поверженного врага. А еще творить, создавать, строить. Руками своими и умом преобразовывать мир, делать его лучше. С кем ты сражаешься? С должниками? Ты их боишься, иногда жалеешь. Это не чувства воина.

Кого защищаешь? Взыскателей? Ты их боишься, иногда ненавидишь. Это не чувства защитника.

Закон? Ты его не понимаешь, презираешь и ненавидишь, и ненавидишь тех, кто его придумал. Как можно защищать то, что ненавидишь?

Что ты создаешь, что остается после тебя в мире? Куча глупых неряшливых бумажек, продукты жизнедеятельности низкоуровневого чинуши, которым даже в деревенском сортире места нет. Что ты расскажешь дочери, когда она подрастет, о своей работе? Какой пример подашь сыну? Захочет ли он стать таким, как ты?

К черту все. Я устал быть студентом. Что даст мне этот диплом? Нотариусы – замкнутая каста, почти орден или секта, туда без связей не попасть. Адвокатура – может, и получится. Но там хорошие – по-настоящему хорошие – деньги зарабатывают считанные единицы, а основная масса адвокатов довольствуется теми же среднестатистическими двадцатью – двадцатью пятью тысячами в месяц, регулярно общаясь с «российским народом» в туберкулезном СИЗО. Ну хоть ксива в кармане будет, гаишники испугаются. Прокуратура, суд – на фиг, на фиг, хватит с меня уже этого государева служения. Свободный юрист, как Щегловский? Это даже хуже, чем адвокат, потому что нет права на ведение уголовных дел, нет работы по назначению, нет верного куска хлеба.

Колесики памяти услужливо провернулись, нужный контактик замкнулся, в голове поплыли строчки Высоцкого.

 

Ни философский камень больше не ищу,

Ни корень жизни, – ведь уже нашли женьшень.

Не вдохновляюсь, не стремлюсь, не трепещу

И не надеюсь поразить мишень.

 

Устал бороться с притяжением земли –

Лежу, – так больше расстоянье до петли,

И сердце дергается словно не во мне, –

Пора туда, где только «ни» и только «не».

 

Какой бы дорогой не пошел ты – не будет на этой дороге радости…

На парковку зарулила новенькая «Мазда-шестерка», из нее вышли две пригламуренные фигуристые девицы и неспешно направились в сторону магазина одежды. Тонко пискнула сигнализация, стекла в дверях поползли вверх.

Дима смотрел на этих сосок и с завистью думал: ну почему у них все есть, почему какое-то тупое гламурное кисо имеет все радости жизни уже в двадцать лет, а у меня и в тридцать с лихером – ничего?

Почему так несправедливо все?

А чего тебе не хватает? С голоду не умираешь, в подвале не спишь, в помойках не роешься. Гляди-ко, даже на излишества хватает: сигарету куришь, пиво пьешь… Скребет, что у них «Мазда», а у тебя десятилетняя «классика»? Тоже «шестерка», однако. Обывательский, мещанский комплекс неполноценности – надежный бич, уверенно погоняющий тебя за все новыми и новыми побрякушками, бессмысленными, ненужными, лишними, загоняющий тебя под пресс долгового рабства и отдающий тебя на растерзание судебным приставам и коллекторам. Заставляющий тебя много работать и лишающий радости жизни.

Человек, порабощенный кредитом, послушен и неконфликтен. Он панически боится потерять работу, лишиться возможности зарабатывать и погашать задолженность. Он не будет спорить с начальством, не будет совершать необдуманных поступков, чреватых увольнением. Он не пойдет на митинг протеста, ограничится анонимным фонтанированием в адрес «медвепутов» в своем ЖЖ, – да и то вряд ли. Потому что на фонтанирование тоже нужно найти время.

Он идеальный винтик, безвольная ничтожная молекула. Именно такие люди нужны капитализму – безликие, вялые, пассивные, лишенные малейших черт индивидуальности люди-роботы, люди-функции. Все эти столь необходимые существующей системе качества воспитывает в людях банковский кредит.

Не потому ли долги – «движущая сила капитализма»? Наверное, поэтому.

Я все это прекрасно понимаю. Отлично, отчетливо понимаю. Я не беру кредитов и езжу на старых «жигулях». Я беден, но свободен.

И все же… Так хочется соответствовать вбиваемым в мозг стандартам жизни и «успешности»! Хочется, хочется! Умом знаю, что все это мишура и ерунда, а все равно хочется! Азарт потребления, гонка за вещами. Ради этого люди идут на многое…

Что заставляет человека идти на предательство? Совершать измену? Переступать через какие-то свои личные или общественные принципы и нормы поведения? Этот вопрос задал мне однажды Виктор Владимирович Якунов и добавил, что если бы он был помоложе, то обязательно попробовал бы написать книгу о предательстве.

Якунов книгу о предательстве уже не напишет. А я попробую. Чего стесняться? Я еще сравнительно молод, знаю и почти понимаю жизнь, видел ее разные проявления. И с предательством знаком не по слухам, уже много лет живу с ним бок о бок. Предавали меня, и я предавал других людей. Так что материала для творческого литературного осмысления мне хватит. Хватило бы трудолюбия и усидчивости…

Дима сделал еще один глоток и подумал, что очень похож на героя знаменитой книги Эдуарда Лимонова. Нетрезвый, нищий, злобно завистливый и жалко похотливый. Мерзкий тип.

Не хочу быть таким. Хочу быть успешным.

Хочешь – будь. Так говорит Ерофеев.

Что-то тебя на литературу потянуло. Читал в детстве и студенчестве много, да так ничего и не понял. И не забыл. Дурачок. Эдичка Лимонов был официально признанным американским отребьем с пособием по безработице. А я, блядь, работаю. Вкалываю на это сраное государство. Чиновник, человек в погонах. По всем меркам – самый что ни на есть средний класс. И ни хрена не имею… Если бы не родители, мы всем семейством сдохли бы с голоду.

Господи, за что караешь меня?

Когда ты последний раз был в церкви – Я не помню – Это был какой-то праздник, много людей и свечей, и священник последовательно менял облачения – Я считал количество его переодеваний – Кто-то сказал, что в течение службы он должен переодеться семь раз – И я считал – Символ веры спел вместе со всеми, и Отче наш – Когда пошли к кресту, поцеловал крест и хотел поцеловать руку священника – Он сказал, что это необязательно и руки не дал – Странно, у нас в Костроме руки священникам целуют – А в Ивановской области какое-то своеобразное православие

Бог гордым противится, смиренным дает благодать. Уже десять лет, как я смиряюсь. С самого института. Нет предела моему смирению. Где, где моя благодать? Я распят на кресте Федеральной службы судебных приставов. В руки и ноги мои вбиты гвозди прогнозных и плановых показателей, чело терзает венец терновый, свитый из жалоб и служебных проверок. По щеке стекает струйка крови. И начальство делит одежды мои, метая жребий.

Боже, Боже! За что Ты меня оставил?

Молчишь. Или с Тобой можно разговаривать только в храме?

Претерпевший до конца – спасется.

Пора домой. Отсыпаться и приходить в себя. Завтра истекает срок подготовки шляпных отписок по трем жалобам. Если он не успеет, ОКО[3] опять начнет истошно верещать в трубку.

А, насрать на все.

 

Не волнуйся так,

Я тебе не враг,

Просто мне все пофиг!

А мне все пофиг, бейби!

Я не торможу

И не ухожу,

Просто мне все пофиг…

 

Дима встал со скамейки, слегка качнулся и пошел к остановке, роясь по карманам в поисках сигарет.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

 

Дима не любил дорогие часы. Его нелюбовь распространялась также на дорогие мобильники. Он не понимал, зачем покупать за двадцать тысяч телефон с кучей функций и использовать его возможности от силы на десять процентов, а потом сокрушаться в случае потери или поломки, если для этого за глаза хватило бы простенького аппарата за полторы – две тысячи. А часы! Смеха достойно, как все эти недавние студенты шарашкиных контор по продаже дипломов в рассрочку, со вчерашнего дня ставшие юристами и сумевшие пролезть в такие же шарашкины банки с громкими названиями, украшают тощие запястья китайскими копиями дорогих часов известных марок. Для изготовления таких часов вместо настоящего золота используется тонкое напыление, а бриллианты заменяются стразами. И всем это прекрасно известно. Топ-менеджеры, блин, преуспевающие профессионалы. Петрушки на ярмарке тщеславия. Один из таких сидел сейчас перед Димой и сосредоточенно листал не очень толстое исполнительное производство. Судя по напряжению и неуверенности, с которыми он это делал, производство было для него темным лесом. Дима неспешно возбуждал свежие документы, кликая мышкой в нужных разделах ПК «Судебный пристав» и злорадствовал про себя.

Сидевший перед ним человек не очень-то соответствовал устойчивому образу вчерашнего студента. Вместо вертлявого и развязного юнца исполнительное производство просматривал мужчина, явно разменявший шестой десяток, с коротко подстриженными редкими прямыми волосами, обильно тронутыми сединой. Без пиджака, в бежевой рубашке, промокшей от пота. Он представился Диме Степаном Игнатьевичем Горловым, представителем «Бизнескомбанка». Доверенность, предъявленная господином Горловым, была датирована 18 марта, всего четыре месяца назад. Дима запомнил это обстоятельство – поциэнт работает недавно, еще лоховат и простоват, можно без труда его запутать.

На столе красовались атрибуты профессионала – большой телефон, не очень удачно пытающийся притворяться «Айфоном», и связка ключей от машины. Точнее, от «Лады». Но с внушительным пультом сигнализации. И часы, часы – большие, прямоугольные, размером чуть ли не со спичечный коробок, с кучей стрелок и циферблатов – вызывающе сверкали на руке посетителя, пуская солнечные зайчики по стенам кабинета.

– Последний платеж осуществлен 28 мая, – с важностью произнес профессионал.

«Боже мой, неужели ты наконец-то нашел бумажку, которую сумел прочитать и даже понять?» – поразился Дима.

– Есть такое дело, – согласился он, не отрываясь от монитора. – Вас что-то смущает?

– Да, – не очень уверенно ответил Горлов и робко попытался перейти в наступление. – Сейчас середина августа, а последний платеж проходит в конце мая… Как такое возможно?

Дима с сожалением посмотрел на собеседника. О майн готт, неужели снова придется отложить все дела и прочитать лекцию по основам теории и практики исполнительного производства? Все равно ведь не поймет ни хрена, и только жалобу накатает…

Степан (как его там? Дима скосил глаза в свежеснятую ксерокопию доверенности – ага) Игнатьевич спокойно сидел на неудобном стуле для посетителей и внимательно смотрел на Диму. И, что странно!, – в его взгляде не было агрессии, неприязни, отвращения. Не было всего того, к чему Дима успел привыкнуть и без чего начинал даже ощущать некий дискомфорт. Похоже, дяденька соизволил забыть о том, что первый долг гражданина – выжить в борьбе с государством. А в борьбе неразумно использовать гуманные и добрые эмоции. А может, он и не знал этого никогда? Что ж, это его личные проблемы.

– Возможно еще и не такое, Степан Игнатьевич, – бодро заявил Дима. – Ваш должник еще хоть по чуть-чуть, нерегулярно, но платит, в отличие от многих, давным-давно позабывших, что когда-то брали кредиты.

– А может, это можно как-то ускорить… – начал преуспевающий профессионал, но был прерван криком Тани Борисовой, каким-то непостижимым образом ухитряющейся помимо выслушивания взыскателей периодически снимать трубку с телефона:

– Пантелеев!!!

Дима наклонился направо, протянул руки, и вот уже серая трубка недавно установленного в их кабинете радиотелефона летит к нему через все помещение. Поймав трубку с ловкостью профессионального бейсболиста, Дима пристроил ее к уху и восстановил нормальное положение тела на стуле.

– Слушаю.

– Здравствуйте, Дмитрий Васильевич. Это Беловатых вас беспокоит, по делу Косичкина.

Дима устало прикрыл глаза. Ну да, ну да. Тимофей Никитич Беловатых, взыскатель из категории каких-то двусмысленных людей, квазипредприниматель, пенсионер и склочник, в довершение ко всему явно скорбный головушкой.

– Приветствую вас, Тимофей Никитич. Давненько не слышались.

– Как там с нашим делом?

– А никак, – по-чиновничьи нелюбезно ответил Дима, ничуть не смущаясь присутствием представителя банка.

– Почему? Мне уже надоело ждать. Это волокита с вашей стороны и злостное неисполнение судебного решения – со стороны Косичкина. С Косичкиным – Бог с ним, разберемся еще. Я рассматриваю возможность подачи жалобы на вас лично.

«Которой по счету?» – чуть не спросил Дима, но удержался.

– Тимофей Никитич, позвольте мне рассказать вам о вашем исполнительном производстве, хотя, учитывая, что это уже делалось мною неоднократно как в устной, так и в письменной форме, в этом не должно быть необходимости. Попутно замечу, что я вовсе не обязан вступать с вами в телефонные переговоры. Законом установлен порядок ознакомления сторон с материалами исполнительного производства, и я лично не вижу никаких оснований для предоставления вам каких-то исключений. Но ради нашего длительного знакомства… Итак, ваш исполнительный лист о взыскании трехсот тысяч входит в сводное исполнительное производство в отношении вашего хорошего друга, господина Косичкина.

Он прервался, не торопясь, взял кружку с остывшим чаем и сделал хороший глоток. Степан Игнатьевич не спускал с него глаз и, казалось, жадно ловил каждое слово. Слушай, слушай. Проникайся. Весь этот разговор Дима не в последнюю очередь затеял именно для представителя банка. Краткий вводный курс, так сказать.

Еще раз отхлебнув из кружки, он продолжил:

– Структура исполнительного производства чрезвычайно проста. Косичкин должен миллион с лишним по налогам и триста тысяч должен вам. Вы и государство – два взыскателя, других у Косичкина нет. Налоги – это третья очередь взыскания, ваши триста тысяч – четвертая очередь, самая последняя. Погашать вашу сумму мы сможем только, погасив в полном объеме миллион задолженности по налогам, не раньше. Должником оформлено получение ежемесячной пенсии по инвалидности в размере двух тысяч рублей, каждый месяц из этой пенсии удерживается половина, то есть тысяча. Тысяча рублей в месяц – тысяча месяцев, то есть почти сто лет. Именно столько времени будут исполняться требования по документам о взыскании налогов, потом очередь дойдет и до вас. Но я думаю, что должник умрет раньше.

– Или я, – вставил Беловатых.

– Или вы. Все мы смертны.

– Что же вы предлагаете? Сидеть и ничего не делать?

– Ну зачем же так мрачно? Все, что мы можем, мы сделали. Эта пенсия – единственный источник дохода Косичкина, другого у него нет. Имущества тоже никакого нет. Чего еще вы хотите? В долговое рабство продать мы его не можем, на органы разрезать тоже никак. Что нам еще остается?

Из трубки послышались короткие гудки. Это был обычный способ, которым Беловатых завершал свои телефонные диспуты с судебным приставом-исполнителем.

Дима нажал на клавишу отбоя. Нет, наверное, все-таки стоит в следующий раз (а обострение у Тимофея Никитича наступает примерно раз в месяц) послать этого ублюдка далеко и без хлеба. Пусть оторвет свою жопу от кухонной табуретки, сменит залитую борщом майку на деловой костюм и в жару притащится сюда, отсидит очередь, тогда и поговорим…

– Так мы и живем, – сказал Дима терпеливо сидящему напротив представителю банка и еще раз отхлебнул из кружки.

– М-да, понятно. Значит, этот, – Степан Игнатьевич постучал пальцем по вороху непрошитых и непронумерованных бумажек, – товарищ еще не самый худший вариант?

– Как видите, да. Платит, хоть и нерегулярно, но хорошими суммами, не для галочки, и, что самое важное, искренне намеревается все погасить. Мой вам совет – не надо его лишний раз тревожить, пугать, унижать. Он оплатит сам. Честный человек.

– Хорошо, Дмитрий Васильевич, я доверяю вашему профессиональному мнению. Но что нам делать с остальными? – Он взял в руки список должников на нескольких листах. – Мое начальство уже всерьез начинает подумывать, чтобы обратиться к услугам какого-нибудь коллекторского агентства. Как вы на это смотрите? Сможет это помочь нам или вам?

Это тот самый случай, подумал Дима, когда можно выиграть сражение, добиться тактического успеха, но в стратегическом плане очень сильно проиграть. Можно, конечно, сорваться со стула, забегать по комнате с воплями: «Да! Да! Коллекторское агентство – это то, что вас спасет! Немедленно отзывайте листы, заключайте договоры цессии, и будет вам счастье!» Они, возможно, поведутся. И листы заберут. Попробуют сунуться с ними к коллекторам, получат от ворот поворот, и снова предъявят их к исполнению… И этот же самый Степан Игнатьевич уже не будет смотреть на Диму спокойным и дружелюбным взглядом; нет, огребший от своего начальства несколько пудов звонких люлей за бездарную потерю времени, лишенный парочки вкусных банковских премий, с трудом удержавшийся на работе Степан Игнатьевич взрастит и взлелеет в душе сотню маленьких злобных демонов, и все эти демоны набросятся на него, Диму.

Нет уж, иногда честность – лучшая политика. Кто это сказал? А, плевать, кто бы ни сказал, главное, что точно. Сейчас как раз тот самый случай.

– Я бы не рекомендовал вам обращаться к коллекторам. Очень не уверен, что они смогут сделать что-то, способное серьезно повлиять на ситуацию. В первую очередь потому, что настоящих, профессиональных долговых агентств у нас в городе пока нет, а то, что имеется – это так, самозванцы… – Дима улыбнулся.

– Простите, не понял?..

– Ну, может, я слишком грубо выразился. Не самозванцы, а ловкие, но не шибко чистоплотные ребята, сумевшие быстро расчухать модную тенденцию и подхватить ее.

– И что в этом плохого? В любом виде бизнеса так.

– Наши костромские агентства не могут оказывать своим клиентам весь спектр необходимых услуг. В крупных городах, там, где этот бизнес появился не вчера, а года три-четыре назад или даже раньше, эти фирмы отслеживают перемещения должника, изменения его имущественного положения и все такое прочее. – Дима сам имел весьма смутное представление о повседневной практике коллекторских агентств, поэтому вдаваться в подробности не стал.

– Ну а наши, костромские фирмы? – поинтересовался Степан Игнатьевич.

– Имеющиеся на сегодняшний день костромские фирмы полностью состоят из наших недавних сотрудников. И единственное, чем они могут поспособствовать клиентам в возвращении их денег, это, во-первых, усиление давления на судебного пристава-исполнителя, ежеминутное напоминание ему об исполнительном производстве, заваливание его жалобами… Не самый лучший способ повысить эффективность работы судебного пристава, согласитесь.

– А во-вторых?

– Во-вторых, они вовсю прессуют и терроризируют должника, звонят в два часа ночи и в полпятого утра, присылают ему эсэмэски на телефон и письма – по обычной почте и по электронной, расклеивают в подъезде листовки с текстом «В вашем подъезде живет должник» и занимаются другими не очень соответствующими действующему законодательству и деловой этике вещами. Результат от всего этого получается крайне низкий, а то и вовсе отрицательный. И причина кроется в правовом статусе самих этих агентств…

– Очень интересно, – отозвался Горлов и по его лицу было видно, что он не притворяется, ему и в самом деле интересно. – Что у них не ладно со статусом?

– В Гражданском кодексе имеется целая глава, в которой говорится о порядке и условиях перемены лиц в обязательстве. Коллекторы всех мастей – и крутые московские, и доморощенные наши – любят ссылаться именно на институт перехода права требования в оправдание всех своих издевательств над должником. И очень круто подставляются. В  ГК прямо сказано, что уступка требования без согласия должника не допускается. И точка. То есть сделки по передаче права выколачивания долга, совершенные за спиной вашего должника и без его ведома, – все это незаконно, ничтожно, недействительно. Все эти коллекторы выезжают до поры до времени только на одном – на тотальной юридической безграмотности и запуганности населения… Но количество таких людей стремительно уменьшается, – Дима хмыкнул, – спасибо юридическим телешоу. Все большее число граждан обращаются с коллекторами так, как те и заслуживают.

– Это как же? – живо спросил Степан Игнатьевич.

– Не платят им, и все. Игнорируют. А наиболее продвинутые и располагающие свободным временем пишут заявления в милицию о том, что какие-то непонятные лица звонят им, всячески надоедают и вымогают у них деньги. Сами понимаете, у коллекторской фирмы после такого заявления начинается очень интересная жизнь. В тюрьму, конечно, никого не сажают, но нервы треплют, что уже неприятно. И банку-кредитору, то есть вам, продвинутый должник тоже может напакостить…

– Каким образом?

– Накатав телегу в Центробанк о том, что его персональные данные без разрешения переданы банком каким-то третьим лицам.

– Ну, это пакость небольшая. – Степан Игнатьевич с резким скрипом откинулся на спинку стула. – В любом кредитном договоре есть пункт, предоставляющий банку право на обработку личной информации клиента… – не очень уверенно закончил он.

– Есть соответствующее условие в договоре или нет – дело двадцатое. Я прекрасно знаю, что при оформлении кредита заемщик подписывает целую кучу бумаг, даже не прочитывая их. Центробанк в любом случае будет проверять. И получится, как с милицией и коллекторской фирмой – никого не накажут, просто придется тратить время на написание отписок и доказывание, что ты не верблюд… А ведь за время проверки Центробанк может и другие нарушения углядеть, мало ли их? – Дима хитро подмигнул Горлову, и тот полушутливо-полусокрушенно покачал головой, как бы говоря: «Да уж, нарушений хватает, а у кого их нет?» Для любой конторы, хоть государственной, хоть частной, визит проверяющих – всегда стресс, всегда ЧП. Нам так хорошо было в нашем уютном закрытом междусобойчике, а тут какие-то посторонние гаврики начинают совать нос в документы, задавать вопросы…

– Так что, – Дима решительно пришлепнул ладонью по столу, – мой вам совет: не связывайтесь с этими коллекторами. Толку от этого будет немного, и могут нарисоваться неприятности. Тоже не самые серьезные, но зачем они нужны?

– Спасибо за консультацию, Дмитрий Васильевич! – искренне поблагодарил Диму Горлов. Он закрыл исполнительное производство, пододвинул его к Диме и продолжил: – Но скажу вам честно: мое руководство настаивает на активизации работы по исполнительным документам. Вот умри, но выколоти хоть что-то! Как бы мне это сделать, не поможете?

Итак, разговор перешел в более конструктивную плоскость. Без двусторонних понтов, наездов и хитростей два рядовых исполнителя, волею судьбы вынужденные взаимодействовать друг с другом, решают вопрос, как половчее запудрить мозги начальству и создать видимость мегаударной и сверхрезультативной работы. Что ж, это гораздо разумнее, чем конфликтовать! Нормальному, адекватному человеку судебный пристав всегда навстречу пойдет.

– Могу предложить вам провести такое мероприятие, как совместный рейд по вашим должникам. Мы регулярно проводим такие рейды с «Межрегионгазом», «Горводоканалом», другими заинтересованными организациями… Как вам?

Глаза Степана Игнатьевича загорелись.

– Это здорово! Что от меня требуется?

– Не так уж и много. Во-первых, транспорт. Лучше что-нибудь похожее на микроавтобус, «газельку» какую-нибудь. Или «Соболь».

– Без проблем. Еще что?

– Понятые. Вполне возможно, что в ходе рейда мы будем арестовывать имущество. Чтобы я не тратил время, бегая по квартирам в поисках сознательных бабушек, мне нужны два человека.

– Найду. Если они будут нашими сотрудниками – это как, допускается?

– Допускается. Ничего в этом страшного нет.

– Еще что-нибудь требуется?

Дима пожал плечами.

– Пожалуй, это все… Сейчас ступайте к начальнику нашего отдела, Елена Павловна Дашкевич, триста пятый кабинет. Обговорите с ней все, согласуйте дату. Ездить по адресам только с моими производствами смысла нет, надо собирать производства со всего отдела. Она это все и организует.

Степан Игнатьевич закончил писать, громко захлопнул солидный ежедневник, сгреб со стола ключи с телефоном и поднялся, широко улыбаясь и протягивая руку.

– Еще раз благодарю вас, Дмитрий Васильевич! Скажу честно, не ожидал, что общение с приставом может быть таким… – он запнулся, подыскивая нужное слово, – деловым, что ли…

– Ладно, замнем для ясности, – ответил Дима, пожимая руку Горлова. – Благодарить меня пока еще не за что. Вот если удачно съездим, тогда да, а пока рано. Идите к Елене Павловне, решайте организационные моменты.

Степан Игнатьевич еще раз энергично встряхнул Димину руку и ринулся к двери. Дима убрал просмотренное им производство (пожалуй, на сей раз можно обойтись без отметки об ознакомлении на обложке), сел за стол, допил чай и голосом Ульянова из фильма «Председатель» сказал:

– Следующий!..

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

 

Они встретились в «Гиганте» на Никитской. Дима любил этот бар по двум причинам. Во-первых, Никитская – не его район. Ни по работе, ни по жизни. То есть крайне маловероятно встретить здесь кого-то из обслуживаемого контингента. Во-вторых, цены в этом заведении радовали своей относительной демократичностью… И только один существенный минус имелся у бара «Гигант» – его хозяин, видимо, мечтал о лаврах владельца ночного танцевального клуба, поэтому начиная с половины одиннадцатого вечера помещение погружалось во тьму, врубалась нереальная по громкости музыка, а кромешный мрак изредка рассеивался проблесками дешевой цветомузыки. Это проделывалось аккуратно из вечера в вечер, даже если в баре был занят всего один столик и сидевшие за ним люди не выказывали ни малейшего намерения пускаться в пляс. Это проделывалось, даже если посетителей не было совсем. Наверное, хозяина колбасило от самого процесса.

Короче, начиная с десяти часов в «Гиганте» разговаривать уже было невозможно. Дима надеялся, что они с Щегловским успеют управиться с разговором до этого момента.

Не очень-то верилось в искреннее и бескорыстное намерение бывшего однокурсника «встретиться и поболтать». Институтское детство прошло. Если пригласил на встречу, значит, что-то ему надо.

Когда он вошел в бар, Щегловский уже сидел за столиком в глубине зала в костюме при галстуке, поблескивая галстучным зажимом. Перед ним стояла кружка пива. В пепельнице дымилась сигарета.

– Привет!

– Здорово! Солидно выглядишь, Димон! Форма явно тебе к лицу. Не боишься в ней по таким местам расхаживать? Вдруг побьют?

– Пока не били…

Дима опустился на скамейку напротив Щегловского, выложил на стол сигареты и зажигалку. Повернулся к стойке и призывно помахал рукой девушкам-официанткам.

– Ну как ты в целом? Где трудишься?

– Да в конторке одной. Оказываем населению посильную юридическую помощь.

– И как? Успешно?

– Да вроде ничего. Особых жалоб пока не было.

– Какими делами занимаетесь?

– Любыми. Я специализируюсь на семейном и договорном праве, кто-то работает по ДТП, кто-то по пенсиям, трудовым спорам… Но четкого разделения у нас нет.

– А как по деньгам получается?

– Как тебе сказать… Ни хорошо, ни плохо. Средненько так получается.

– Ну двадцатку-то в месяц отбиваешь?

– Если посчитать в среднем – то наверное где-то примерно так и выходит. У меня же месяц на месяц не приходится. Можно заработать сороковник, а потом два месяца сидеть без копейки или почти без копейки, какая разница… В начале года у нас вообще клиентов не было – весь январь, весь февраль и почти половину марта вся контора тянула на сбережениях. У кого они были, конечно. В офис по очереди являлись – на телефоне сидеть.

– Да уж, клевая работенка… Нет, мне такого не надо. У меня семья. Мне лучше три копейки, но стабильно, из месяца в месяц… Ты-то как? Не женился?

– Нет еще. И не спешу.

– Это ты молодец.

Девушка принесла пиво, чипсы и орешки.

– Ну что, за зовстречу? – Щегловский поднял кружку.

– Давай. – Чокнувшись, они выпили.

– А у вас там как? – спросил Щегловский, закурив. – У нас работает один бывший пристав. В прошлом году устроился. Так он таких страшилок рассказывает… Не дай и не приведи. Назаров фамилия, не слышал?

Дима помотал головой:

– Нет, не помню. Разве их всех упомнишь… А что он рассказывает?

– Что у вас там полная жопа.

– В общем-то так и есть. И даже хуже, чем ты предполагаешь… И хуже, чем говорят.

– Что ж тебя туда занесло? Не мог себе ничего получше найти?

Дима погрустнел:

– Не получилось. Все варианты были такие, хреноватенькие. А тут все-таки госслужба, хоть и без льгот и выслуги, но хоть какой-никакой статус… – Он невесело усмехнулся. – Например, техосмотр я уже третий год не прохожу. Гаешники смотрят сперва ксиву, потом права, желают счастливого пути и отпускают с миром. Но это, пожалуй, единственный плюс моей работы…

– Я бы побоялся ездить на машине с непройденным техосмотром. Да еще семью возить…

– Ну я же не полный идиот, за машиной слежу. А техосмотр – это так, пустая формальность… Будет время, пройду. Только времени-то как раз с этой работой и нет.

– Ненормированный день?

– Ага, он самый. Будь неладен…

– Что, совсем плохо?

– У меня иногда такое чувство, что я заперт в палату психушки, где стены и пол обивают поролоном, и об стену бьюсь. И никакого результата, даже шишек не набиваю.

– Это как? – озадаченно поднял брови Щегловский и закурил новую сигарету.

– Работаешь, работаешь, работаешь… Стопка оконченных производств растет с каждым днем. А рядом растет другая стопка – из свежих исполнительных документов. В конце месяца подводишь баланс и видишь, что поступило больше, чем окончено, то есть остаток увеличился. Это значит, что результат всех твоих стараний – это даже не стояние на месте, а медленное сползание вниз…

Юрий Петрович внимательно посмотрел на Пантелеева и немного испугался. Перед ним сидел человек, на лице которого читалась какая-то странная отрешенность, пустые глаза смотрели мимо собеседника. Усталый, очень усталый и рано постаревший человек. Не седина ли у него там, на висках? Точно, седина.

– Ну у вас же такие методы сейчас практикуются… инновационные. Слышал, читал. Портреты должников по улицам развешиваете, с указанием суммы долга…

И не хотел, а прозвучало язвительно-агрессивно. Дима уловил агрессию и моментально перешел от состояния прострации к активной обороне:

– А что в этом плохого?

– Да ничего абсолютно, только воняет плохо. Девушка, – он притормозил дефилирующую мимо их столика официантку, – нам еще по пиву, пожалуйста… Что могу тебе сказать за ваши плакаты? Наклейки «нашистов» «Мне плевать на всех, я паркуюсь, где хочу» – из той же оперы. Тебе они нравятся?

– То делает кучка дебилов с ампутированным мозгом. А тут – государственный орган, со всей ответственностью и готовностью отвечать за свои действия в суде, если потребуется. А как еще воздействовать на совесть урода, который не платит алименты на содержание своего собственного ребенка? Я насмотрелся на таких… Приходит такой гад ко мне раз месяц. Пунктуально сука приходит, как на прием к врачу. Очередь выстаивает, если она есть. И швыряет мне стольник: «Алименты». И, знаешь, стольник такой, как будто он его из лужи на улице поднял… А сам одет нормально при этом, а на пальчике ключик от машинки болтается… Вот и объясни мне, как такому гандону втолковать, что его отношения с бывшей женой – это одно, а ребенок, твой ребенок! – это совсем другое. По молодости я пытался таких агитировать, перевоспитывать, потом плюнул. Что зря нервы тратить. Так и живем. Сто рэ в месяц – беру, оформляю, выписываю этой сволочи квитанцию и расстаемся до следующего месяца. А долг копится, тетка жалобы пишет: вы, такие-сякие, сделать ничего не можете, а он на машине каждый день катается, и в Турцию со своей новой шмарой слетал, и ремонт на сто тыщ отгрохал… Насчет Турции отвечаю: не мог он туда слетать, ибо невыездной уже года три подряд, меньше верьте сплетням. И по остальным пунктам отписываюсь – нет на нем ничего, машина по доверенности, сведений о работе нет. На какие деньги ремонт отгрохал – Аллах его ведает, нам он не докладывал, а мы работаем с тем, что есть и что подтверждено документально… И вообще, Юра, тебе знакомо такое правило: «Критикуешь – предлагай!»? Оно, насколько мне известно, в ходу среди рекламщиков и прочих креативщиков… Вот и предложи, как работать с такими людьми? При таких законах?

Щегловский развел руками:

– Нечего мне предложить. Да я и не критикую тебя, Димыч.

Дима отхлебнул пива, забросил в рот пару орешков и уже спокойнее сказал:

– Сейчас судебный пристав – самое бесправное должностное лицо. Задач нарезано немеряно, и полномочия вроде какие-то есть, а на самом деле их и нет вовсе. Существует куча возможностей иметь долги и прекрасно жить, ничего никому не платя… И все больше людей этими навыками овладевают.

– Ты сейчас учишься? – спросил Щегловский, меняя тему.

– Да.

– Долго еще?

– Еще год с небольшим.

– А потом куда? На повышение?

– Ну уж это вряд ли… Ходил я на повышение… Ничего хорошего. Поиошничал, хватит. В нашей службе нормально живут только мтошники[4], безопасники и розыскники. Да, и еще секретчик! Рыцарь плаща и кинжала, бля. Вот эти люди приходят на работу с радостью и удовольствием; день сулит им одни только положительные эмоции.

– Секретчик, говоришь? А что у вас секретить-то?

– Вот и мы все тоже задаемся этим вопросом. Что у нас секретить? Бумажки в Управлении, где сидит этот незаменимейший работник? Так они на хер никому не нужны. Наши исполнительные производства в отделах? Их при всем желании не засекретишь и не спрячешь, слишком уж их много. Да и они тоже на хер не нужны.

– Значит, есть что-то, чего ты не знаешь, – хитро подмигнул Юрий Петрович.

– Возможно… А вообще мы тут с коллегами думали-думали, и пришли к выводу, что секретчик – это такой штатный стукач руководителя. Федота-стрельца помнишь? На студенческой весне спектакль делали?

– Ага! – И Щегловский, двенадцать лет назад блестяще игравший «голос сказочника», радостно и громко задекламировал, привлекая к себе внимание посетителей:

 

Был у царя генерал –

Он сведенья собирал.

Спрячет морду в бороду,

И шасть по городу.

Вынюхивает, собака,

Думающих инако.

Подслушивает разговорчики:

А вдруг в стране заговорщики?

Что услышит,

То в книжечку запишет.

А в семь в аккурат

К царю на доклад.

 

Пара девчонок, сидящих через три столика от них, смеются и с интересом поглядывают на них. Дима с беззастенчивостью изрядно подвыпившего мужика откровенно пялится на них.

А неплохие, в принципе, девчонки. Особенно та, которая сидит к нему лицом – симпатичная мордашка, не обезображенные блондинистостью волосы натурального цвета… Зато вторая – типичная «блондинко» в коротеньком обтягивающем платьице. Большего издалека разглядеть не удается.

Щегловский перехватил направление его взгляда и посмотрел через левое плечо.

– Оооо… Неплохо, неплохо…

Дима не успел его остановить, не успел ничего сказать – он уже шел к столику девушек. Остановился, наклонился к ним. Потом сел рядом с фигуристой «блондинко».

«Сука, бля, ты чего творишь! – Дима мысленно надрывался в крике. – Я ж в форме! Все, сваливать пора».

Свалить не получилось. Зато получились медленные и быстрые танцы, какой-то бессвязный полупьяный треп, почти неслышный из-за грохота музыки. Щегловский заказал девушкам бутылку вина и вазу с фруктами, а себе с Димой – бутылку водки, мясо в горшочках и «селедочку под водочку». Дима несколько раз пытался вспомнить, сколько кружек пива он выпил и прикинуть хотя бы примерную стоимость всего выпитого, съеденного и заказанного, и не мог. Сбивался где-то на шестой кружке. Одно было понятно совершенно точно – свой трехсотрублевый лимит он уже исчерпал и превысил.

Дождавшись, когда девушки уйдут по своим делам, он вытащил Щегловского на крыльцо.

На крыльце уже оказалась ночь. Самая настоящая ночь с луной, звездами и относительно свежим воздухом.

– Юрик, ты чего, опупел? На фиг тебе сдались эти кобылы?

– Да расслабься, Дим. – Юрий Петрович безмятежно прислонился пиджачной спиной к стене и достал сигареты. – Так уж звезды сложились, что бабы согласились. Что в этом плохого? Отдохнем, погуляем… Завтра ж суббота.

– Ну и что, что суббота… Ерунда. У меня с деньгами полная жопа. Три сотни всего.

– Забей. Все нормально… И с деньгами, и со всем прочим. Все заебись…

– А с девками-то чего делать?

Щегловский заржал.

– Димыч, ты даешь! Не знаешь, что с ними делать? Ничего, они тебя научат!

– Заткнись, придурок!

– Не ссы, все путем. У меня хата свободная, деньги есть. Плюс завтра суббота. Все. Расслабь батоны. Чего ты распереживался-то?

– У меня вообще-то жена есть, – огрызнулся Дима, яростно чиркая зажигалкой.

– Ну и прекрасно. – Щегловский был восхитительно невозмутим. – Кто сказал, что тебя обязательно заставят совершать супружескую измену? Если ты именно об этом страдаешь. Об этом?

– Ну… – смущенно и невнятно промычал Дима.

– Понятно. Так вот. Может быть, они еще с нами и не поедут – это раз. Может быть, и поедут, но только ради того, чтобы продолжить бухать. Это, конечно, маловероятно, но тем не менее… Это два. В конце концов, может, ни одна из них тебе не даст, даже если ты очень захочешь. Это три. Видишь, сколько шансов? Короче, я пошел к девочкам, а ты давай, звони жене, скажи, что остаешься в ночную смену… С понтом Родина зовет тебя на подвиг…

Пингвиньей походкой Щегловский вернулся в бар. Дима переместился с крыльца в местечко потемнее, куда не попадал свет фонарей и где его форменная одежда не могла привлечь к себе нежелательного внимания пятничных гуляк.

И хочется, и колется. Танцуя, прижимая к себе мягкое, податливое, вкусно пахнущее незнакомое женское тело, Дима испытал, казалось, давно забытое чувство азарта, приключения. Да и девушка эта – кажется, ее Ира зовут – симпатичная. Дима представил ее голой. Картинка получилась замечательная, организм отреагировал незамедлительно.

Проектировщики форменных брюк для судебных приставов-исполнителей – бессовестные жулики. Утаить в этих штанах вставший член, даже направив его вверх, совершенно невозможно. Прежде чем вернуться в общественное место, придется ждать, пока он вернется в состояние покоя.

Четыре года в браке. Четыре года. Со ссорами, обидами, уходами, возвращениями, выяснением отношений между родителями. Когда начинаешь вспоминать свою семейную жизнь, вспоминается почему-то только плохое и неприятное, – вдруг понял Дима. А хорошее, доброе, светлое и радостное, которое тоже было, почему-то не вспоминается так отчетливо, оставаясь общим, неуловимым ощущением. Может, в этом и кроется причина утробного, звериного нежелания алиментщиков платить? Хорошее забылось, плохое помнится. Наверное, так и есть…

Дима зажег сигарету, затянулся и почти не ощутил запаха и вкуса дыма. Слишком много выкурено сегодня. Выпито тоже немало. В нашей сегодняшней коллекции грехов, преступлений и пороков, дамы и господа, не хватает только прелюбодеяния.

Это не будет грехом – Мы не венчались в церкви – То есть грехом это, конечно же, будет, но не большим, чем обычный секс с женой – Это не прелюбодеяние, это всего-навсего блуд – Мы и так в течение четырех лет живем в блуде и в блуде зачали ребенка – И все равно неприятно – А если подхвачу какую-нибудь дрянь и заражу жену – Дурак, на каждом углу стоят аптеки с гандонами – Страшно – Страшно – Страшно

Мужчина и женщина плывут на лодке по озеру; мужчина смотрит на женщину с вожделением, имея законную жену. Женщина понимает его мысли, зачерпывает воду с одного борта лодки, потом с другого… Заставляет выпить…

– Мы все одинаковы, – говорит она мужчине. – Женское естество неизменно.

Краткий миг греховной сладости оборачивается впоследствии длительной горечью. Так учат святые отцы.

Дима вытащил из кармана телефон. Так и есть: восемнадцать неотвеченных вызовов. Все отметились: Катя, Катя Мегафон, Мама, Мама-2. Ололо же… Похоже, тревога поднялась. Предстоят неприятные объяснения.

Может быть, я буду потом жалеть. И с огорчением повторять избитую пословицу «Лучше сделать и раскаяться, чем не сделать и жалеть» и прочее в том же духе. Пусть я буду выглядеть посмешищем в глазах Юрки и девчонок.

Женщины не стоят тех бед, которые они приносят своим появлением в твоей жизни. No woman, no cry. Новая женщина – новые беды. Зачем? Ради пяти минут сомнительного пьяного секса? Дыша друг другу в лицо алкогольно-табачным перегаром… Дима представил себя возвращающимся домой ранним субботним утром после ночи «наслаждений и утех»: в подъезде тишина, люди спят, светлеющее небо в окне; он обнюхивает рукава, осматривает одежду – не пропах ли духами, не прилип ли к ткани чужой женский волос? А помада! Вот он стоит на лестничной площадке и лихорадочно трет носовым платком щеки, губы и шею. Тьфу. Пакость.

Нет уж, он не хочет быть героем пошлого анекдота и осложнять себе жизнь. И без того достаточно проблем, нечего добавлять новые.

Он не идеализировал свою семейную жизнь. И не преувеличивал степень собственной моральной устойчивости. Может быть, это и случится когда-нибудь в будущем. Если Катя чем-то сильно разозлит. Если подвернувшееся тело будет суперсексуальным. Если обстановка сложится более благоприятная – без лишних глаз и этой клоунской формы. Если, наконец, денег в кармане, а алкоголя в организме будет больше. Это вполне может произойти. Вполне.

В пятно света с крыльца шагнула фигура. Поводила головой по сторонам, и Дима услышал голос Щегловского:

– Димон, ты где?

Дима испытал сильнейший соблазн затаиться и не отвечать. В темноте его не видно. Все его скромное имущество при нем, в баре ничего не осталось.

Был, да сплыл. Ушел по-английски.

Нет, это уж совсем по-детски. Он сделал шаг вперед.

– Здесь я.

– Ну ты, блин, даешь. – Щегловский, казалось, совсем протрезвел. – Чего спрятался-то?

– Домой звонил, – соврал Дима.

– Ну и как?

– Никак. Жена трубу не берет. Надо домой идти. Так что насчет продолжения – я пас.

Щегловский с досадой хмыкнул.

– Жаль. Такие девочки… Я их уже практически уболтал. Но со мной одним они не поедут, конечно.

– Юр, ты меня извини, но на самом деле пора домой. Мне и так уже светит пиздец полный от моего бабья, а если я еще на ночь пропаду…

– Да ладно, не извиняйся. Дело-то житейское. Пойдем, я тебя немного провожу.

– А как же девчонки?

– А хрен с ними. Дождутся – значит, дождутся, свалят – значит, свалят. Стол все равно на мне.

– На, держи, – Дима вынул из кармана рубашки свои мятые и потные три сотни и сунул их Щегловскому.

– Брось. Тебе нужнее. Я тебя пригласил, так что ты меня не обижай.

Они неспешно шагали по Никитской в сторону центра. Сейчас, поздним вечером, на улице почти можно было дышать, хотя асфальт интенсивно отдавал накопленный за день жар. Щегловский остановился у ночного ларька и купил две бутылки пива. Хлебнув из горлышка, он весело рассмеялся:

– Слушай, а неплохо было бы сейчас слиться, а бабы пусть там разбираются.

– Жлобство, – ответил Дима, но тоже засмеялся. – Я в этом гадюшнике, можно сказать, постоянный клиент, так что чревато.

Несколько минут они шли в молчании. Миновали станцию скорой помощи, перед воротами которой стоял потрепанный милицейский «уазик» с выключенными огнями. Водитель спал, опустив голову на руки, лежащие на руле. Какое несчастье привело вас сюда? Какого избитого, порезанного, опившегося или обколовшегося вы привезли?

Щегловский сказал:

– Дим, а у меня ведь дело до тебя.

– Какое? – спросил Дима, ни капельки не удивившись. Понятно, что дело.

– Давай постоим.

Они остановились и закурили.

– Видишь ли, в чем проблема, – начал Щегловский. – У меня есть клиент. ООО «Успех». И этот мой клиент является взыскателем по исполнительному производству. Нам торчит ЗАО или ОАО – точно не помню – «Завод «Железобетон».

– И много торчит?

– Нормально. Два триста.

– Неплохо…

– Конечно, неплохо. Я встречался с приставом, смотрел исполнительное производство… Бородина Анастасия – ты ее знаешь?

– Знаю, – кивнул Дима. – Она в Свердловском на юриках. Давненько уже работает.

– Так вот. Этот самый, мать его, завод работает кое-как, денежки капают. Хоть маленькие, но довольно часто. Но есть одна неприятность – кроме нас там еще куча взыскателей по заработной плате, а это первая очередь взыскания…

– Вторая, – автоматически поправил Щегловского Дима. – Сто одиннадцатая статья.

– Пусть вторая, неважно. Главное, что более приоритетная, чем наша. Так мне Бородина сказала.

– Правильно сказала. У тебя четвертая очередь, самая последняя.

– Да. Долг по зарплате там просто феерический, что-то погашается, но работяги постоянно тащат новые листы и судебные приказы. У меня такое ощущение, что иначе, как через суд, этот заводишко зарплату не платит… Бородина показала мне целую коробку с делами – штук пятьдесят, не меньше. И все по зарплате.

– Пятьдесят – это еще мало. У «Мотордетали» несколько сотен таких документов.

– Хам с ней, с «Мотордеталью». Меня интересует «Железобетон». Короче, ситуацию ты понял. Ситуация невеселая. Если все будет идти, как идет, мой клиент получит свои деньги очень и очень нескоро, если вообще получит. А сейчас у нас на дворе вроде как кризис, бабки нужны до зарезу.

– Ну а я-то тебе чем могу помочь, – «прикинулся валенком» Дима. – Это даже не мое производство.

Щегловский помолчал несколько секунд.

– Поговори с Бородиной, – сказал он. – Если можешь, конечно. Пять процентов ей. Тебе – тридцать штук, если согласится и десятка – если откажется.

– Десять тысяч за простой разговор? Не слишком ли щедро, Юра? А если я тебя тупо кину? Скажу, что поговорил, и деньги возьму… А сам ни с кем разговаривать не буду?

– А я не собираюсь верить тебе на слово. Ты принесешь мне запись вашего разговора, диктофон я тебе дам. И потом, это будет не простой разговор, а самый что ни на есть криминальный.

Пять процентов от двух миллионов трехсот – это сколько ж будет? Десять процентов будет двести тридцать тысяч, пять процентов, стало быть, составит сто пятнадцать. Нехило, зарплата пристава за без малого за год со всеми надбавками и премиями… Но и риск немалый, учитывая, что «зарплатные» исполнительные производства постоянно шерстит прокуратура в поисках косяков, в погоне за палками. Им ведь тоже на чем-то планы делать надо… А тут предлагается не просто косяк – косячище! Скинуть два ляма взыскателю четвертой очереди при наличии целого вороха производств по зарплате. Это более чем серьезно, за такие фокусы и присесть можно, пожалуй.

Дима выудил из пачки последнюю сигарету, пачку смял и швырнул в урну.

– А сам почему с ней об этом не поговорил? Ты же юрист, это твоя прямая работа. Люди говорят, что без умения находить общий язык с прокурором, следователем или судьей нет настоящего адвоката…

– Одно дело, если я бы ей все это изложил, и совсем другое – коллега, человек не посторонний, так сказать, – Щегловский подмигнул. – Доверие и все такое… Ну что, попробуешь?

– Надо подумать.

– Подумай конечно. Завтра и послезавтра выходные, если в течение понедельника ты мне не позвонишь – будем считать, что я тебе ничего не говорил. А чтобы тебе лучше думалось, скажу: Бородина берет. Деньги, я имею в виду. Информация совершенно точная. Понял?

– Да. Ну что, разбегаемся?

– Давай. – Они пожали друг другу руки, Щегловский повернулся и пошел обратно к «Гиганту».

Дима посмотрел ему вслед. Однокурсник. Вспомнил о его существовании только когда потребовалось дать взятку должностному лицу.

Сделав еще один глоток пива, Дима медленно побрел по тротуару, прикидывая, где ему лучше всего поискать такси. Дойдя до перекрестка, убедился в том, что улица Сусанина совершенно пуста. Ни одного автомобиля с желтым плафоном на крыше в пределах видимости. Пожалуй, только около универмага получится что-то найти. Там сейчас движуха, вечерний съем в самом разгаре, подъезжают девочки на «маздах» и мальчики на джипах и наглухо тонированных «десятках» с водопроводными трубами вместо глушителей. Он в пропотевшей рубашке с погонами будет плохо вписываться в общую картину. Киса, мы чужие на этом празднике жизни.

Коррупция – основа путинского режима, вычитал он недавно у какого-то безвестного интернетовского колумниста. Вспомнил свой красносельский эпизод. Тогда ему предлагали пятьдесят тысяч за снятие ареста, сейчас предлагают десять за криминальный разговор с коллегой. Однако, цены на услуги в сфере взяточничества растут, уверенно обгоняя темпы инфляции. Невольно начал прикидывать, что смог бы сделать на эти деньги. Подремонтировать машину, сократить долг по квартплате, купить что-нибудь нужное и приятное…

Рядом с ним со скрипом затормозил ментовский «уазик». Похоже, тот самый, стоявший недавно около станции скорой помощи. Из окошка задней двери выглянул парень с сержантскими лычками на плечах.

– Эй, служивый, ну-ка подойди.

Дима послушно приблизился к краю тротуара.

– Документы предъяви.

– На каком основании?

– Умничать дома будешь. Показывай удостоверение, говорю!

Изучив протянутое удостоверение, сержант пробормотал: «Еще один непуганый идиот», открыл дверь и подвинулся на сиденье:

– Лезь, чего стоишь!

Дима залез в салон, пропитанный стойкими казарменными запахами, и сел на что-то твердое. «Чем-то твердым» оказался автомат, который до этого, видимо, лежал на сиденье за спиной сержанта.

– Давай сюда, – сказал сержант и вытащил оружие из-под диминой задницы.

Водитель со скрежетом врубил передачу и спросил:

– Живешь где?

– На Березовом проезде, – машинально ответил Дима.

– Да ты бухой, как скотина, – подал голос лейтенант с переднего сиденья. – Всю машину нам завонял. Смотри, не блевани там…

– Так, пацаны, я не понял, что происходит? Вы меня типа приняли, что ли?

– Захотим – примем, – заржал сержант с автоматом.

– А на Березовом где? – снова спросил водитель. – Дом какой?

– Чего вам надо-то?

– Ладно, не нервничай, – сказал лейтенант. – До дома тебя, дурака, довезти хотим.

– С чего вдруг?

– Чтобы одним трупом меньше было, вот с чего, – зло бросил сержант. – Ты чо, в самом деле дебил? Ночью шараебишься по улице один, в форме, пьяный и с пивом…

– Про приморских партизан слыхал? – строго спросил лейтенант.

– Что-то читал вроде… Точно не помню.

– Вот и полюбопытствуй, погугли на досуге. Желания ходить ночью в форме резко поубавится…

Когда доехали до его дома, Дима предложил им деньги. По сотне на брата. Однако милиционеры отказались. Наверное, они не читали статью того колумниста.

 

21.04.2008
Снова после долгого перерыва попробуем вести записи. Основной побудительный мотив: осложненная обстановка на работе, необходимость письменной фиксации кое-каких событий.
В двух словах все очень просто, даже элементарно: Соня решила меня сожрать. Посмотрим, что из этого получится. Завтра последний день моей больнички. В среду выхожу на работу. Знаю одно и совершенно точно: заявление напишу в любую секунду и совершенно бестрепетно. За минувший год я окончательно убедился в том, что ССП – к сожалению, не то место, работой в котором можно гордиться и за которое следует держаться. Патриота Службы из меня не получилось. Да я и не видел ни одного за весь прошедший год. Все смотрят на свою работу здесь, как на временное недоразумение. Текучка кадров ужасающая не только в районных отделах, но даже в аппарате Управления. Самые частые приказы, с которыми мы знакомимся – это приказы о проведении конкурсов на замещение вакантных должностей. Так что мое вероятное увольнение меня не пугает. Может, это и к лучшему. Если не подвернется ничего на стороне, можно поставить вопрос о переводе в другой отдел. Например, к безопасникам с их служебными проверками я бы пошел с удовольствием, даже на низшую должность. Заключения писать я умею и люблю, а это и есть их основная деятельность. В девять на работу, в шесть с работы, и никаких проблем, показателей, жалоб и депремирований.

22.04.2008
Ситуация понемногу проясняется. Когда я около 12:00 подходил к поликлинике, позвонила Соня и очень настойчиво требовала моего приезда в Управление. Оказывается, я как-то не так вел АРМ-Статистику, и теперь Люба отказывается эту базу данных принимать. Разумеется, я не поехал и не поеду. В моем служебном контракте есть интересный пункт 20, согласно которому от меня запрещается требовать исполнения обязанностей, не закрепленных в моем должностном регламенте. А ведение ведомственной статистической отчетности, насколько я помню, входит в обязанности главного специалиста-эксперта, а я всего лишь ведущий. После ухода Оксаны в декретный отпуск (ноябрь 2007) я занимался отчетом 2-1 и связанной с ним базой данных, так сказать, неофициально, на общественных началах. Никто меня этому не обучал, я учился сам на личном опыте, методом проб и ошибок. Плохо делал? Значит, тупой, глупый и неграмотный. Но официального закрепления за мной этой функции не было. И я не вижу никаких оснований мне сейчас бросаться в бой и героически исправлять чужие ошибки. С меня спросят – я отвечу, как делал 2-1 все эти пять месяцев. Решат, что в моих действиях есть дисциплинарный проступок – ради Бога, наказывайте. Только не обижайтесь, если не устраивающее меня заключение комиссии я обжалую в суде.
В действительности дело обстоит просто. На меня свалили все то, чем занималась Оксана (главный), при этом на должность главного, даже на временную, не перевели. Забыли как-то. А зачем? Пусть получает зарплату за одну должность (причем за низшую), а работает за двоих. И всем хорошо, и все довольны.
13:10 – звонок от Светы: «Какие планы?» Я включаю дурака: «Сходить на прием к врачу». – «А потом?» – «А потом заход в аптеку за таблетками и домой». В общем, дал понять, чтобы меня не ждали. Завтра приду и будем разбираться.
С Софией Ивановной вместе мне уже не работать, это ясно. Остается только выяснить, куда я уйду: в другой отдел или же совсем из Службы? Даже сам не знаю, что именно я бы предпочел.
15:35 – могу сказать словами героев комедии «Три плюс два»: «Все-таки довели до курения!» Но до пива не доведут, кишка тонка.
Увольнение не пугает. Совершенно. Сколько человек на моих глазах уволились из Службы за то недолгое время, что я здесь работаю! И ни один при встрече не сказал: «Зря я ушел. Глупо поступил. Хочу вернуться». Только двух человек могу вспомнить. Только эти двое вернулись обратно. Первый – абсолютно никчемный тип, «высшая степень» государственного служащего, помыкавшийся два месяца по собеседованиям и убедившийся в своей полной неликвидности на рынке труда. Таким, действительно, кроме государственной службы деваться некуда. А государство у нас богатое, может позволить себе содержать работников, отвергнутых там, где бал правят целесообразность и здравый смысл; иными словами, отвергнутых частным сектором.
Второй уволившийся был начальником территориального отдела. Он успешно устроился куда-то, но… Его подвела привычка командовать и распоряжаться. Отношения с новым коллективом не заладились с самого начала, и наш герой почел за благо вернуться на старое место.
Все. Кроме этих двоих – пустышки и самодура – не было никого, кто вернулся бы обратно в Службу после увольнения.
В конечном итоге пойду на разговор с Марковым или Вевериным. Им решать. Если я им нужен – найдут, куда меня сунуть подальше от Сонечки. Я уже почти согласен даже на Чухлому или вернусь приставом в свой отдел на прежнюю территорию. Не нужен – значит, распрощаемся. Год стажа государственной службы, классный чин: не Бог весть что, конечно, но и это можно предложить будущему работодателю. Уходить пока некуда, но кто ищет, тот находит. Есть Владимир, где юридических вакансий гораздо больше, а предубеждений по поводу наличия юридической «вышки» меньше, там в первую очередь смотрят на опыт, а не на «корочки». Есть Иваново. Да и здесь, в Костроме, вполне может что-то подвернуться.

Много думай, мало говори, ничего не пиши.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

 

– Я ничего не понимаю, это бред какой-то, – Лена Дашкевич раздраженно отшвырнула факс с очередным управовским запросом, который она пыталась прочесть, одновременно слушая Диму.

– Что, все сначала рассказывать?

– Давай сначала, – но зазвонил телефон, и Лена грязно выругалась, цинично попирая свои женское достоинство и скромность.

Вентилятор в углу издавал звуки перегруженной зернами кофемолки, перемешивая густой горячий воздух. В открытое настежь окно не проникало ничего, кроме торфяного дыма. Пыль далеких пожаров толстым слоем оседала на подоконнике, ксероксе и бумагах.

Дима сидел кабинете Лены уже двадцать минут, и все это время он выступал в роли одного из многочисленных внешних раздражителей. Телефон, факс, постоянно засовывающиеся в кабинет головы приставов и граждан… И Дима со своей песнью причитальной. И Лена посреди всего этого кавардака.

– Меня попросили поговорить с Настей Бородиной и предложить ей взятку. За то, что она перечислит два миллиона триста тысяч взыскателю четвертой очереди. Пять процентов от суммы.

Лена взяла мобильник и нажала несколько кнопок.

– Костя, это я. Занят сейчас? Беги ко мне скорей. Захвати с собой Бородину и производство… Как там?

– «Завод «Железобетон», – подсказал Дима.

– «Завод «Железобетон», – повторила Лена в телефон.

Нажав клавишу отбоя, она снова взяла факс и принялась внимательно читать его, стараясь вникнуть, какие же сведения понадобились Управлению на этот раз.

Лене Дашкевич тридцать четыре года. У Лены – обеспеченный отец и не менее обеспеченный муж. Она приезжает на работу на малопоюзанном «Мицубиси-Аутлендере». И отец, и муж неоднократно уговаривали ее плюнуть на эту «работу» и сесть в нормальный уютный офис на зарплату «от тридцатки» с восьми до пяти без всякой нервотрепки, с чаепитиями, раскладыванием пасьянсов, вдумчивым изучением женских глянцев и критическим осмыслением телевизионных сериалов. Но Лена почему-то не хочет этого делать, засиживается в отделе до десяти вечера, плачет и ругается боцманской бранью после наездов начальства, вступает с начальством в споры и вечно с ног до головы во взысканиях и служебных проверках. Вместе с тем Дима своими глазами видел благодарственные письма от взыскателей, которым Лена реально помогла. Однако на сайте Управления, в разделе «Нас благодарят» этих писем почему-то нет…

В кабинет вошли Костя Ратаев и Настя Бородина. Костя на правах мужчины тащил под мышкой необъятное исполнительное производство.

– Ситуация в двух словах, – сказала Лена, когда они поздоровались и уселись. – На Пантелеева вышел некто Щегловский Юрий Петрович с интереснейшим предложением…

– Настя, ты должна его знать, – перебил Дима. – Он говорил, что приходил к тебе знакомиться с материалами производства.

– Может, и приходил. Разве их всех упомнишь…

– Диму попросили предложить тебе взятку в пять процентов от суммы, подлежащей взысканию. Кто там взыскатель?

– ООО «Успех», – сказал Дима.

Ратаев открыл папку и начал рыться в документах. Бумаги прилипали к потным рукам.

– Вот оно, нашел. Лист Арбитражного суда, два триста… Доверенность на имя Щегловского… Возбуждено, исполнительский сбор, требование. Больше ничего. Что вообще сделано по производству?

– Все, что нужно, – уверенно ответила Настя. – Транспорт в залоге, времени на обращение в суд у меня нет. Да и результат будет тот же, что и с Павловым – суд ответит, что я не могу обращаться с таким требованием… Счета арестованы. Каждую неделю на депозит падают деньги, я их распределяю между зарплатниками.

– По сколько падает? – спросила Лена.

– По-разному. Дай-ка мне… – Бородина пододвинула к себе папку, быстро перелистала, вытащила лист: – На прошлой неделе сделали два перечисления – на двести и на пятнадцать тысяч; на позапрошлой – одно перечисление на сто сорок шесть… Ну и так далее.

– То есть в среднем по двести штук в неделю, – сказал Дима. – Одиннадцать недель надо ждать, чтобы накопилось два триста.

– Нереально. Ты арестовывала готовую продукцию? – спросил Костя.

– Арестовывала в прошлом году. Плиты, лестничные ступени, фундаментные подушки, бордюрный камень. Три десятка наименований, полсотни артикулов, акт ареста на восьми листах. Продавалось очень плохо, даже после снижения цены… Где-то тысяч на сто продалось, максимум.

– А если директора вызвать, поговорить? Заставить его продать за наличку, бабки «Успеху», а «Успех» отзывает лист… – предложил Дима.

– И тогда зачем мы им нужны? – пожал плечами Костя. – Они и без нас свои деньги получат.

– Эй, мальчики, вы о чем? – строго спросила Лена.

– Ну хочется же денюжек по-легкому срубить, Леночка, – ответил Костя полушутя, полусерьезно. – Когда еще такая возможность будет?

– Идиоты.

Настя хихикнула. Ратаев сменил дурашливый тон на деловой:

– Чего делать-то будем?

– А что я должен сделать по инструкции в случае предложения мне или через меня взятки? По-моему, проинформировать представителя нанимателя, – сказал Дима.

– То есть наших доблестных безопасников, – уточнил Костя.

– А я и не знаю, что делать, – честно призналась Настя. – С этим законом о коррупции я столько инструкций, приказов и дополнительных соглашений подписала, что уже и не помню, о чем там речь…

– Такая же фигня, – откликнулась Лена. – Даже не помню, где эти инструкции валяются. Но безопасников мы информировать не будем.

– Почему?

– Смысла нет. Неужели ты думаешь, что они хоть что-то смогут сделать? Да эти дармоеды вымотают тебе все нервы, заставят написать кучу служебок, объяснений и прочей мутоты, и в итоге ты же останешься виноват. Не знаешь, что ли?

– Знаю.

– Так что эту инвалидно-ментовскую команду мы тревожить не будем. Пусть пенсионеры (Лена сделала ударение на «о») спокойно спят. Есть у меня знакомые, может, попробуем с их помощью твоего Щегловского повязать?

Пригласить бы на эту беседу Олега Самолетова, подумал Дима. И сказал:

– А смысл? Утонуть на необозримое время в очных ставках, доказывая, что я не верблюд, денег не вымогал, а он сам предложил…

– Не виноватая я, он сам пришел, – вставил Костя.

– Именно. Я буду говорить, что он предложил, он будет говорить, что я или Настя требовали. Кому поверят? Бог его знает, может и нам, но времени у меня и так нет, чтобы еще таскаться по следователям.

– А если встретиться с ним еще раз? И записать разговор? А потом уже встречаться для передачи денег, и на передаче брать. Ведь платить он тебе будет по факту, так?

– Так-то оно так, но не хочу я. Щегловский мой однокурсник, да и хрен бы с ним, что однокурсник, просто не хочу заморачиваться. Если их сильно припекает, они начнут давить, угрожать…

– Кстати, обычно так и делается, – кивнула Лена. – Классическая взятка как тупое предложение денег уже не используется серьезными людьми в серьезных ситуациях. Обычно это сочетание кнута и пряника по типу: сделай то-то и то-то, получишь столько-то. А не сделаешь или откажешься – у тебя есть жена, ребенок, родители… Как бы с ними чего не случилось.

– Откуда такие познания, Елена Павловна?! Вы пугаете меня, – округлил глаза Ратаев.

– Читать надо хоть иногда, Костик… А в Интернете не только сайты знакомств существуют..

– Ну вот в такой ситуации – если предложение будет дополнено угрозой, – продолжил мысль Дима, – в такой ситуации имеет смысл дергаться, сообщать и чего-то предпринимать. А сейчас лучше по-тихому съехать. Он ждет моего звонка – а я не позвоню. И все дела. Пишите письма. Целую, Пантелеев.

Лене очень хотелось замутить партизанскую авантюру. Но доводы Пантелеева были трудноопровержимы, и она нехотя согласилась:

– Да, пожалуй, так.

– Значит, так и решим, – сказал Ратаев, обрадованный тем, что ничего не придется усложнять. – Настя, раз с этим производством возникла такая лажа, ты его, пожалуйста, в дальний ящик не прячь. И с Щегловским ушки на макушке держи, если он будет приглашать тебя… Ну, там, встретиться где-нибудь в неформальной обстановке, например… Сразу мне говори.

– Я предлагаю вообще у Насти это производство забрать, передать другому приставу, – решительно сказал Дима.

– Почему? – удивилась Настя.

– Потому что господин Щегловский, желая развеять мои сомнения или помочь мне решиться, не знаю, короче, он сказал, что ты берешь взятки. Что информация совершенно точная и достоверная.

– Да что… – только и смогла вымолвить побледневшая от возмущения Настя.

– Подожди, не кипятись. Дай мне закончить. Передача производства заставит призадуматься его и тех, кто за ним стоит. Они начнут просчитывать варианты: производство передали другому приставу сразу после разговора с Пантелеевым – почему? Может, Пантелеев спалился, но каким образом? Что именно и кому он сказал? При этом сам Пантелеев молчит, не звонит… Короче, от обилия версий у них крыша поедет. И самое неприятное – одной из версий будет та, что я прокололся как-то очень сильно и громко, инфа ушла в серьезные структуры, Настю и Пантелеева допрашивают и пытают, и они сами со своими гнусными предложениями уже под колпаком у серьезных дядек. А подобная версия возникнет обязательно, если они не полные дауны. Душевного равновесия такие мысли не прибавляют. И у них уже не будет желания давить на меня или на пристава, работающего по производству. Наоборот, они затихарятся и даже друг с другом будут шепотом говорить…

– А что, здравая мысль. Я поддерживаю, – сказала Лена. – Это как раз позволит нам все спустить на тормозах.

– «Я поддерживаю», – передразнил Лену Костя. – Ты знаешь, какой у меня хай поднимется, если я это производство передам? Это же сводник[5], документов семьдесят, не меньше…

– Восемьдесят четыре. – Похоже, мысль спихнуть такую кучу дерьма на кого-то другого доставляла Насте искреннее удовольствие. – И регулярно новые приходят.

– Вот! – Костя трагически взмахнул руками. – Меня же просто сожрут…

– Ничего, переживешь, – неумолимо отрезала Лена. – Решай, кому отдашь и пиши протокол оперативного совещания[6]. А ты, Настя, приводи производство в порядок. Такой муравейник передавать нельзя. Все подшить, пронумеровать, составить опись документов. И делай акт приема-передачи.

После разговора Дима вышел на крыльцо отдела и закурил. Смог от торфяных пожаров, третью неделю подряд затягивающий Кострому, и не думал рассеиваться. Он подошел к своей машине, провел пальцем по капоту. Получилась красивая белая полоса на светло-коричневом фоне. Захотелось написать всем известное слово… Передумал и превратил одинокую линию в домик с трубой на курьих ножках – такие он много раз рисовал для дочки мелом на асфальте. Что ж, неплохо. Позитивненько так. Люди, выходящие от приставов, будут смотреть и посмеиваться… И настроение у них хоть чуть-чуть поднимется. Да и у самих приставов тоже.

Проходившая мимо симпатичная молодая женщина посмотрела на него и улыбнулась. Дима улыбнулся ей в ответ. Действительно, он выглядит в высшей степени импозантно: мятые черные брюки, лишенные даже намека на стрелки, темная от пятен пота форменная рубашка расстегнута не на одну, и даже не на две, а на все четыре пуговицы; волосатая грудь с тяжким серебряным крестом на улицу.

Крутяк. Судебный пристав-исполнитель. Неумолимый страж закона.

Он швырнул окурок в урну и закурил новую сигарету. Возвращаться в душное марево кабинета не было ни малейшего желания. На территорию, что ли, сходить? Поймать кого-нибудь из ОУПДСников и сходить… Но кто за него свежие документы возбуждать будет?

Бабушка с фирменным пакетом от «Десяточки», в домашнем халатике и тапочках на босу ногу, в смешной и трогательной панамке на голове, остановилась рядом с Димой и осуждающе посмотрела на его сигарету.

– Курить вредно.

– Я знаю, – дружелюбно ответил Дима. – Мне говорили.

– Вот у меня сын не курит.

– Молодец.

– Не курит и не пьет. Шестьдесят шестого года.

– Молодец.

– Ну не курит, и не курит, – бабулька даже развела руками, как бы удивляясь такой феноменальной стойкости своего сына.

– Молодец.

– Ну не курит и не курит…

Она медленно удалилась в глубину спального района. Дима посмотрел ей вслед. Похоже, аномальная жара пагубно сказывается на мозгах костромичей. И это неудивительно.

Хочется ледяной воды из холодильника. Такой, чтобы бутылка запотела и покрылась мелкими капельками, а зубы заломило – плевать, что это вредно для зубной эмали. Идти бабушкиным следом в «Десяточку» смысла нет – холодильники наполняются и опустошаются с такой скоростью, что вода не успевает как следует остыть. Холодными остаются только всякие «пепси», «коки», «спрайты» и «фанты», но кому они нужны по сорок рублей за пол-литра? Не наша цена, не народная.

 

Звонок где-то в глубине квартиры надрывался изо всех сил. Пятнышко света в дверном «глазке» периодически меркло – кто-то подходил и рассматривал их. Длилось это по несколько секунд, потом осторожные шаги удалялись от двери, и Дима снова надавливал на кнопку.

«Вы должны помнить, что являетесь государственными служащими с большим объемом полномочий», – как-то раз заявил им Марков. Елки-метелки, да все наши полномочия заканчиваются перед запертой дверью, калиткой, спущенным с цепи псом. Не захочет сейчас должник открывать – и Дима развернется и потопает прочь со всеми своими необъятными полномочиями.

– Дома, – констатировал Леха очевидное.

– А толку?

Леха отстранил Диму в сторону и бабахнул в дверь кулаком. Раз, второй, третий. Больше не потребовалось.

– Кто там?

– Служба судебных приставов, открываем! – рявкнул Дима не допускающим возражений начальническим голосом.

Иногда начинаются переговоры из-за закрытой двери, и тогда приходится выстраивать целую дипломатическую конструкцию, чтобы заставить человека отпереть замок. Иногда их просто посылают. Все зависит от зашуганности конкретного россиянина и степени его продвинутости в текущем моменте бесконечного противостояния рядовых членов общества и представителей власти.

К счастью, этого не произошло. Заскрипев сейфовым замком, дверь отворилась, и женщина средних лет впустила их в прихожую.

В прихожей, загроможденной картонными коробками, с их появлением сразу стало тесно. Справа – открытая вешалка, одежонка так себе. Явно совковая тумбочка с такой же совковой салфеточкой и зеленым «дженералэлектриковским» телефоном на ней. Истертый линолеум. Обои неопределенного цвета и рисунка. На потолке – простенькая пластиковая потолочная плитка и китайский кооперативный светильник с плафоном светло-коричневого стекла. Нет, это не Рио-де-Жанейро.

– Здравствуйте, – Дима предъявил женщине мокрое удостоверение. – Служба судебных приставов, судебный пристав-исполнитель Пантелеев. Карвацкий Сергей Геннадьевич здесь проживает?

– Здесь. Сережа!

Из комнаты вышел мужчина в застиранных трениках и майке-борцовке. На накачанном мускулистом торсе такие майки смотрятся отлично, но на нем – с чахлыми бицепсами, узкой грудью и дряблым пивным животиком – по меньшей мере нелепо.

– Вы – Карвацкий Сергей Геннадьевич?

– Да, я. А что случилось?

Дима уткнулся в сумку и начал копаться в производствах, бубня дежурные заклинания:

– Долг на вас… Надо заплатить, иначе будет осуществлен арест имущества…

Производство никак не находилось. Дима снова и снова перерывал сумку. Папки-файлы из дешевого тонкого полиэтилена противно скользили в мокрых от пота пальцах, прилипали друг к дружке.

Должник воздел руки к потолку и провозгласил:

– Мы с Христом – одно. – Дима вздрогнул и поднял голову. – Мы и есть Христос. Мы сидим по правую руку Божьего величия на небесах… Все помещено под наши ноги.

Приплыли. Религиозный фанатик. Случай, не описанный в литературе.

Сергей Геннадьевич начал приплясывать ногами в заскорузлых дырявых носках по линолеуму:

– Все под нашими ногами! Все! Мы призваны в этот мир, чтобы править и царить. Мы должны править и царить над обстоятельствами, над бедностью, болезнью и всем остальным, что может нам помешать. Мы царим потому, что у нас есть власть для этого.

– Аллилуйя, – сказал Дима, снова погружаясь в чрево сумки. – Иисус любит тебя. Jesus loves you. Отдай долги свои и будь чист и непорочен пред Господом твоим. Направляй пути твои к праведности и добру.

Леха смотрел на обоих вытаращенными безумными глазами. На лице женщины не отражалось никаких эмоций. Видимо, живя со своим мужем, она ко многому успела привыкнуть.

Проповедник совместного с Христом царствования выглядел несколько обескуражено.

– Простите…

Дима показал ему наконец-то найденное исполнительное производство:

– Се скрижаль беззакония твоего. Хартия греха. Соверши искупление, омой душу свою и больше не греши.

– Что вы от нас хотите? – спросила женщина.

Диме хотелось ответить ей на псевдобиблейском языке, но фраза как-то не складывалась, и он сказал просто:

– Шесть тысяч триста пятьдесят четыре. Долг по квартплате.

Соправитель Христа подскочил к Диме и попытался схватить его за руку. Леха сделал шаг вперед, отодвинул Диму плечом и преградил сектанту дорогу:

– На месте стоим!!..

– Да я ничего… Простите… Пойдемте, пойдемте! – он делал приглашающие жесты в сторону комнаты.

В комнате он стал совать в руки приставам пестрые брошюрки и буклеты.

– Здесь мудрость! Мудрость и путь к спасению.

Плюхнувшись на диван, схватил гитару и ударил по струнам. Играть не умел совершенно, бренчал беспорядочно. Запел:

 

Когда Господь нас всех обнимет,

Мы полетим на небеса,

И нас печаль и грусть покинет,

Мы слышим ангелов голоса.

 

– Помолимся, – вскочил он с дивана.

– Запросто, – ответил Дима и осмотрелся вокруг. – Что-то я икон у вас не вижу. Как молиться-то?

– Иконы – это мракобесие, – назидательно заметил Сергей Геннадьевич. – Это дерево и краска.

– Я уже слышу голос Бога, – деловито сообщил Дима, устраиваясь за стоящим в центре комнаты круглым столом.

Он вытащил из сумки квитанционную книжку и продолжил:

– Всевышний говорит: отдай кесарю кесарево.

– Да. Первая задача христианина – быть богатым, процветающим и счастливым.

– Истинно. А может ли быть процветающим человек, обремененный долгами? Совлеки с себя ветхого человека! Избавься от долгов.

– Все проблемы вызваны деятельностью демонов, – поник головой должник. – Я не виноват.

– Не виноват, – согласился Дима. – Человек слаб. Наша плоть слаба, но дух силен. Победим плоть – повергнем демона. Отдадим долги. Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя.

Леха покрутил пальцем у виска и кинул сектантские брошюрки на пыльный подоконник. Дима украдкой подмигнул ему.

– Ты ангел, – сказал Сергей Геннадьевич. – Не спорь, я знаю. Не отрицай. Ты явился под видом центуриона, но ты ангел.

Он подошел к стенке, открыл шкафчик и вытащил из него коробку из-под одеколона. Дима развернул квитанционную книжку.

– Больше так не делай, – сказал Леха, когда они спускались по лестнице. – Напугал меня до смерти. Я уж думал, ты совсем тронулся от жары.

Дима засмеялся. Вынул из сумки «духовную литературу» и бросил ее в мусоропровод.

– Пристав обязан уметь говорить на одном языке с должником, – нравоучительно изрек он. – Элементарная психология. Истпед, второй курс.

– Лунатик какой-то. Я уже хотел кантовать его, когда он к нам подлетел.

– Да ничего особенного, нормальный такой, обычный протестантский сектант… Сторожевая башня. Американское христианство, Groovee Jesus. Ты фильм «Догма» смотрел?

– Нет.

– Посмотри, советую. Смешной фильм.

Дима хотел рассказать тот самый вспомнившийся ему эпизод с Groovee Jesus’ом, показывающим большой палец, но на лице Лехи царило такое несокрушимое равнодушие к религиозно-философским проблемам, что желание рассказывать пропало.

 

Одиннадцатый час вечера. С восьми до двадцати двух – сколько это у нас получается? Четырнадцатичасовой рабочий день за десять с небольшим тысяч – не так уж и плохо. Никто не посмеет упрекнуть его в отсутствии рвения. За окном начинает темнеть и по-прежнему воняет горелым торфом, ветра нет, дым от горящих судиславских болот в сторону не уносит.

Голый до пояса человек молотит пальцами по клавиатуре компьютера. Пот струйками бежит по спине, животу и рукам. Рубашка с мятыми погонами висит на спинке стула. Вокруг звездочек из желтого металла выступила белая соль.

Он поставил точку в последней отписке на жалобу и заново пробежал текст. Ерунда какая-то, строчки сливаются перед глазами. Восемьдесят процентов исполнительных действий, перечисленных в тексте, существует пока только в его воображении. Поэтому и даты не указаны: «осуществлена проверка имущества выходом в адрес», «вынесено постановление о розыске счетов и направлено для исполнения в кредитные организации», «должнику вручено требование погасить задолженность»… Ничего этого не сделано и будет ли сделано – неизвестно. Исполнительное производство отложим в сторонку, займемся им завтра же. Или послезавтра… Сколько их таких, «отложенных в сторонку», терпеливо ждут своего часа или очередной жалобы? Дима не знает.

Не дай вам Бог быть взыскателем по исполнительному производству…

Должником – пожалуйста, сколько угодно, быть должником хорошо и приятно. По крайней мере, в это время и в Этой Стране… Может, когда-то все изменится?

Дима отхлебнул из кружки глоток дешевого растворимого кофе, на приобретение которого они еженедельно скидываются всем кабинетом. Мы сегодня ведем трезвый образ жизни – машина с избушкой Бабы-Яги на капоте терпеливо ждет хозяина под окном. Несмотря на наличие удостоверения и лояльное отношение гаишников, он не сядет за руль с алкоголем в организме. Не потому, что такой весь из себя правильный и законопослушный. Просто он уважает себя.

Встал, потянулся, затекшие от долгого сидения суставы отозвались радостным хрустом. Надо больше двигаться. Уж куда больше – целыми днями по адресам, вверх-вниз по лестницам. А стометровку пробежать слабо? Слабо.

Прошелся по кабинету. Ревком. Смольный накануне восстания. Бумаги, бумаги, бумаги. Мы должны сделать технологии управления безбумажными, – сказал экс-президент. Ага, сейчас.

Море бумаг, и найти что-то дьявольски трудно. Иногда вообще не удается найти, и тогда в суд направляется очередная типовая писулька: «В связи с утратой исполнительного производства прошу выдать дубликат исполнительного документа». Если судья располагает временем (как вариант: недавно работает и еще несильно замордован рутиной) – позвонит и разразится гневной тирадой: где лист? что у вас там происходит вообще? Но дубликат все равно выпишет, поорет и выпишет. И жизнь начнется с чистого исполнительного листа… Обычно все списывается на потерю производства при переезде отдела. Уже полтора года прошло после переезда на Профсоюзную, а пропавшие без вести производства по-прежнему списываются на переезд. И так будет продолжаться до тех пор, пока в отделе не случится пожар… Или новый переезд.

На рабочем столе Наташи Кориной – фотография симпатичного малыша в мушкетерском плаще и шляпе с плюмажем. Это ее сын, Женьчик, снимок сделан в детском садике. Наташа – классическая мать-одиночка, такие часто встречаются среди судебных приставов-исполнителей. А куда ей деваться? Кадровые службы частных компаний не очень охотно берут на работу одиноких молодых женщин с детьми, прекрасно зная, что ребенок – это бесконечные больнички, невозможность командировок, сложности с увольнением-сокращением-переводом и все такое прочее. Для Наташи и подобных ей государственная служба – спасение, здесь Трудовой кодекс худо-бедно, но все же соблюдается, по крайней мере, на больничку можно сесть без особых напрягов… Хотя, конечно, захотят сожрать – сожрут.

Рядом с фотографией Женьчика стоит маленький образок Божьей Матери. У многих на столах такие иконки. Дима тоже раньше держал на столе иконку Николая Угодника, но потом унес ее домой. Потому что маленькая пластиковая иконка постоянно терялась, тонула под ворохом бумажек, и это казалось Диме неуважением к святому. А клеить Угодника скотчем на монитор компьютера или на стену почему-то не хотелось.

Икона – это дерево и краска, вспомнил он слова сегодняшнего должника-сектанта. Интересно, к какой из бесчисленных протестантских деноминаций он принадлежит?

Не только дерево и краска. Бывает и бумага, и пластик, и металл. Глядя на образ Богоматери, Дима медленно перекрестился. «Богородице, Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших».

Господь с тобою, Дмитрий Васильевич… Не переживай, все образуется. Ибо ваистену.

От истошного завывания системника болит голова. В течение дня, когда в кабинете шум и гам, этого визга не слышно. Но сейчас, в тишине, он давит на уши. Дима с удовольствием снял бы с системника боковую крышку и очистил его от вековой пыли, но нельзя: все системные блоки опечатаны бумажками с неразборчивыми автографами компьютерщиков. Когда это было сделано, никто уже не вспомнит. Зачем сделано – никто не знает. Сделано, и все тут. Нефиг всяким косоруким приставам лазить по внутренностям компьютера. В принципе, правильно сделано.

В сущности, работа в состоянии перманентного хаоса и бардака не лишена определенных преимуществ. Когда ничего непонятно, никто ничего не знает и не помнит, руководство не контролирует ситуацию, а рядовые сотрудники неорганизованны и дезориентированы, – легче жить. Легче уходить от ответственности, легче прикидываться дураком по поводу и без повода. В таких условиях необязательно (и даже вредно) быть компетентным и дисциплинированным работником. Следует мимикрировать, приспосабливаться к среде обитания, на любой вопрос пожимать плечами, разводить руками и делать круглые глаза. В этом залог выживания. Если проявишь себя знающим, толковым и вдумчивым специалистом – беда. Сядут на шею и поедут, три воза нагрузят: ничего! свезет! авось, не сдохнет! И ты же будешь крайним и виноватым. Стрелочником на любой случай.

Наивный и неискушенный мальчик, о чем ты думал в свои двадцать семь, радостно собираясь на государственную службу? О том, что уж где-где, а в серьезном «казенном» ведомстве будет порядок. Наработана практика, обобщен опыт, все разложено по полочкам и папкам, регламентировано, структурировано и просчитано на десять ходов вперед. И даже на двадцать. Ты думал, что будешь работать с одним-единственным Федеральным законом «Об исполнительном производстве», в течение полугода вызубришь его наизусть, поймешь и прочувствуешь, попробуешь на вкус каждую буковку, каждую запятую, и дальше будешь наращивать скиллы своего собственного опыта, становиться настоящим Профессионалом.

Ты жестоко ошибался.

Тебя встретили кавардак, неразбериха, суетня и дерготня. Помнишь, как будучи красносельским шерифом, ты пошел в конноспортивную школу арестовывать лошадей, которых надо было передать в натуре взыскателю? В исполнительном листе значились три коняшки, целая лошадиная семья: мерин, кобыла и жеребенок. Значились три, а арестовал ты только двоих, ибо кобыла, не дожидаясь твоего визита, успела помереть, и ее «утилизировали» по договору с каким-то фермером, располагающим собственным скотомогильником. И в конечном итоге арестантами у нас оказались:

 

Трепет

Масть: серая

2000 г.р.

Порода: орловская рысистая

Мать: Тамань

Отец: Павлин

Степень упитанности: хорошая

 

и

 

Госпожа

Масть: гнедая

2007 г.р.

Порода: без породы

Мать: Гроза

Отец: Вежливый

Степень упитанности: хорошая

 

Но не в этом суть. Ты пошел на арест сам, лично, а куда тебе было деваться, если из двух приставов одна на больничке, а вторая на сессии? Пошел сам, но не будучи полностью уверенным в объеме своих полномочий, позвонил Маркову и спросил: вправе ли начальник отдела – старший судебный пристав составлять акт о наложении ареста? Марков! Заместитель руководителя! Сам великий Марков! Бог исполнительного производства! Не ответил на твой вопрос сходу, а попросил подождать.

Он перезвонил тебе через шесть минут и спросил, не звонила ли Виноградова, начальник юридического отдела Управления. Ты ответил, что не звонила. Он сказал: «Странно». И распорядился, чтобы ты сам ей позвонил. Ты позвонил. Ее не оказалось на месте. На третий (или четвертый? а может, пятый?) раз ты все-таки ее застал и изложил свои недоумения. Она сказала: «В принципе, можно». Ты пошел арестовывать, но на полпути к конюшне твоя мужественная поступь была приостановлена звонком какой-то юридической девочки, прощебетавшей тебе: «Лучше подстраховаться, практики нет, так что составляй акт от имени Пчелкиной». И ты, Пантелеев Д.В., пошел составлять акт от имени Пчелкиной О.Н.

А сопровождавшие тебя представители взыскателя смотрели на тебя, как на полного идиота. Да ты и сам чувствовал себя полным идиотом.

Разве такое забудешь!

Ты и тогда не понял, куда попал?

Заместитель руководителя! Начальник юридического отдела! Люди с высшим, верхним, потолочным юридическим образованием и многолетним стажем работы – они что? Они решали простейший вопрос в течение получаса, но так и не дали однозначного ответа. Ведь суть того, что ты в конечном итоге услышал, сводилась к: «Хэ его зэ. Делай как-нибудь, но лучше по-старинке, не надо нарушать наш покой нестандартными ситуациями и оригинальными решениями».

И на свет появился акт ареста, написанный тобой, и понятые, и должник, и представители взыскателя – все видели и слышали тебя. А подписала акт Оля Пчелкина, причем спустя два дня после его составления. Велика ли ценность и юридическая сила такого акта? И почему начальник отдела – старший судебный пристав не может совершать элементарные процессуальные действия, которые могут совершать его подчиненные? Надо было задать эти вопросы Маркову и Виноградовой, отформатировать их мозги, точнее, их «моск» по полной программе.

Дурдом. Зоопарк. Террариум. Серпентарий.

Как говорил Якунов, «Зоопарк – это слишком хорошее определение для этой службы. В зоопарке есть и благородные звери: львы, слоны. А это просто обезьянник».

Обезьянник. Бандарлоги.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

 

Кто сказал, что «уазик» – плохая машина? Руль у него, видите ли, как штурвал корабля, с нереальным люфтом, чтобы держать курс прямо, приходится поворачивать его из стороны в сторону постоянно и с большой амплитудой.

Слабаки.

«Уазик» послушен, плывет по ухабам и красиво поворачивает, повинуясь первой мысли. И в нем тепло и уютно; боковые стекла запотели, но это не мешает движению по пустым улицам маленького районного городка, где под колесами вместо асфальта – липкая желтая глина.

Капли дождя ритмично барабанят по туго натянутой брезентовой крыше.

Нужный дом никак не находится, поворот направо, туда, где торчит колодец-журавль. Маленький тупичок, лавочка – на нее ставят ведра и льют в них воду. Дерево лавки пропитано водой, как губка, оно мягкое и густо иссечено острыми краями ободков металлических ведер – от пластиковых ведер такие следы не остаются.

Задняя передача включается четко, без усилий. Руль влево, машина выезжает обратно на дорогу. Первая передача, газ. Сцепление, вторая, газ. Нам не нужны ваши гламурные «автоматы». Настоящий моряк – тот, кто умеет ходить под парусом.

Сильно разгоняться не следует, впереди широкая лужа. Как правило, в центре глубина больше, чем у краев (или берегов?) – поедем правее, ближе к краю.

Автомобиль движется, перед капотом вода.

Опора под левыми колесами пропадает, «уазик» резко кренится и проваливается в яму, коварно скрывающуюся под водой.

Дима сильно вздрогнул всем телом. Как в детстве, когда в полудреме падал в какие-то ямы или с каких-то лестниц. Взрослые тогда объясняли: «Растешь». Но это было давно. Сейчас ему тридцать два года, и он уже не может расти. Его скелет давно сформировался и окреп. Но он по-прежнему падает во сне в ямы.

Диму разбудил звон мобильника. В режиме будильника телефон играет припев к песне «Аквалангисты», а сейчас он издает самый обычный звук входящего вызова. Свесившись с кровати, Дима на ощупь дотянулся до телефона и с трудом открыл правый глаз. «Алексей». Что за ерунда?

– Слушаю тебя, Леха.

– Чо как долго спим? Сколько тебя можно ждать?

Светящиеся в утреннем полумраке цифры на музыкальном центре – 5:30.

– Ничего не понимаю. Что случилось?

– Охренеть. Забыл, что сегодня с банком едешь?

– А ты где?

– Да не только я. Здесь тебя целая делегация ждет.

– Где, блин!!!

– Около твоего подъезда. Давай выползай уже. – Леха отключился.

Дима действительно забыл о договоренности с представителем «Бизнескомбанка». Исполнительные производства были собраны, но назначенная на сегодняшний день дата проведения рейда совершенно выпала из его памяти. Он осторожно вылез из-под одеяла, добрался до ванной и плеснул в лицо пригоршню холодной воды. Посмотрел в зеркало – красные глаза, двухдневная щетина. Нормалек, сойдет. Наскоро почистив зубы, оделся, поцеловал спящую жену и вышел из квартиры.

В заставленном автомобилями дворе громоздился, занимая половину свободного пятачка, синий длиннобазный «Фольксваген-Крафтер» с черными боковыми стеклами. Около машины стояли Леха, Иван, Степан Игнатьевич и симпатичная девушка в легкомысленных шортиках и маечке.

Внешний вид ОУПДСников приятно удивил Диму. Бронежилеты. Автоматы.  Закатанные рукава. Беретки, засунутые под погон. Серьезно все, по-взрослому.

– Наконец-то! – воскликнул Леха. – Мы проснулись!

Дима восхитился расторопностью, дипломатическим талантом и организаторскими способностями Лены Дашкевич. За каких-то пару дней она собрала в своем отделе все производства в пользу «Бизнескомбанка», привела их в относительно божеский вид, договорилась насчет вооруженных приставов – на последнем условии особенно настаивал Степан Игнатьевич, упирая на показательность мероприятия и его воспитательный эффект. Чего ей это стоило – одному Богу известно, но результат вот он, перед ним: приставы с автоматами в пугающе черной «эсэсовской» форме. На спинах бронежилетов желтые буквы: «ФССП России».

– Знакомьтесь, – приветливо сказал Степан Игнатьевич, пожимая Диме руку и кивая на девушку. – Светлана Баркова, корреспондент с телевидения. Дмитрий Васильевич – наш судебный пристав-исполнитель и главное действующее лицо сегодняшнего материала. Он командует всей экспедицией.

Девушка улыбнулась:

– Рада знакомству, Дмитрий Васильевич.

– И я тоже, Светлана…

– Просто Светлана. – Она рассмеялась. – У журналистов отчеств нет.

– Ну нет так нет. Очень приятно. – Он посмотрел на Степана Игнатьевича. – А зачем нам телевидение?

Представитель «Бизнескомбанка» удивился:

– Как это зачем? В целях устрашения. Светлана сделает большой сюжет о нашем рейде, его сокращенный вариант покажут в сегодняшних вечерних новостях. И еще два раза – в качестве отдельной передачи. И к вам побегут с деньгами…

Круто работает мужик, подумал Дима. Юрист уже не казался ему мажором с дешевыми часами.

– А что с понятыми?

– Все в порядке. Двое сотрудников нашего банка там, – Степан Игнатьевич ткнул пальцем в сторону машины. – Спят вместе с оператором. Вообще-то они оба в отпуске, но любезно согласились помочь… Один только этой ночью, несколько часов назад, приехал с рыбалки, так что запахам не удивляйтесь… – Он засмеялся.

Дима улыбнулся. Его, завсегдатая притонов и бомжатников, трудно шокировать какими бы то ни было запахами.

– Дмитрий Васильевич, – вмешалась Светлана, – мне будет нужна информация по каждому заемщику, к которому мы поедем.

– Нет проблем, информацию дадим.

– Ну что, двинулись? – Степан Игнатьевич посмотрел на свои невыносимо пафосные часы. – Кого первого разбудим?

– Сначала в отдел, – сказал Дима. – Мне производства надо взять.

На плечо опустилась тяжелая рука. Он обернулся – Леха улыбался во весь рот.

– Не надо, – сказал он. – Все производства и бланки Ленка вчера в Управу привезла и в дежурке оставила. Мы утром вооружались и твое барахлишко прихватили.

Однако. Слов нет, одни эмоции. Мир сошел с ума? Или наоборот, стремительно выздоравливает? Ведь так просто не бывает…

 

Недавно и недешево отремонтированная квартира. Явные признаки участия дизайнера в ремонте. Комфорт и уют. В гостиной сложный многоуровневый потолок с искусно скрытой подсветкой. Мягкая мебель обита светлой кожей.

Двадцать восемь тысяч пятьсот тридцать три рубля семьдесят копеек.

– Вы получали постановление о возбуждении исполнительного производства?

– Получал, – отвечает мужчина, стирая с щек полотенцем остатки пены для бритья. – Не мог заплатить, был в командировке. Только три дня назад приехал.

– Сейчас оплатить долг сможете?

– Нет. Деньги придут только к концу месяца. Подождете?

– Подождем.

 

– Не живет она здесь уже два года! И где – не знаю! Хватит сюда ходить!

– А вы кто?

– Бабушка я ее! И квартира эта – моя! Не знаю я, где она шляется, с черными какими-то связалась. Я-то, дура старая, прописала ее, думала, она учиться будет…

Грохот закрывшейся двери раздается на весь подъезд.

– Мдя, способная девушка. Она, Степан Игнатьич, не только в вашем банке отметилась, но и во всех крупнейших операторах кредитного рынка нашей области – в «Совке», «Аксоне», «ВТБ»… Даже неприступный «Сбер» ее кредитнул. В связи с этим вопрос – как вы проверяете потенциальных заемщиков? На предмет наличия неоплаченных кредитов в других банках?

– Хрен его знает, как их проверяют… Выдают кредиты одни, у них план. Спущенный сверху. А выколачивать мне приходится.

 

Женщина торопливо выскакивает на лестничную площадку и захлопывает за собой дверь. При виде оператора и камеры слегка меняется в лице.

– Что, даже в квартиру нас не пустите?

– Миленькие, родненькие, я все заплачу, простите, Бога ради… Муж в больнице лежал, лечение дорогое, сына на работе сократили…

– Позвольте пройти в квартиру. Будет осуществлен арест имущества.

– Если муж узнает – это будет такой скандал! – Затравленно оглядывается на дверь. – Послезавтра все оплачу, сама к вам приеду. У меня же сумма небольшая осталась, сколько у меня?

– Пять с копейками.

– Вот, я так примерно и помню. Все принесу, все!

– Ладно, так и быть, жду вас завтра до обеда. Понятно? До обеда – значит, в первой половине дня, до часу. Не появитесь – сам к вам приду…

 

Запертая дверь. Извещение о вызове на прием клеится скотчем в развернутом виде, а не в сложенном, чтобы соседи видели и знали… Должнику будет неприятно, а сделать должнику неприятно – главная цель судебного пристава-исполнителя.

 

Запертая дверь.

 

Запертая дверь. На часах – половина восьмого.

– Расползаются, суки, – сквозь зубы цедит Дима, не переставая терзать кнопку дверного звонка.

Степан Игнатьевич сплевывает.

Оператор выключает камеру.

 

Стандартный набор. Телевизор. DVD-проигрыватель. Компьютер. Холодильник. Музыкальный центр. Микроволновая печь. Стиральная машина. Общая предварительная стоимость – сорок пять тысяч рублей. Должник назначен ответственным хранителем и оставлен с невеселыми думами.

– Как думаете, продастся?

– Сложно сказать, – пожал плечами Дима. – Если они не потребуют оценщика, и имущество пойдет на реализацию по моей цене, может, и продастся…

– А если потребуют?

– Оценщики обычно перестраховываются, завышают цены, чтобы избежать обжалования своих отчетов и не тратить время на хождение по судам.

– Понятно.

 

Из двора выкатывается темно-синяя «Приора»-хэтчбек. Водитель «Крафтера» принимает вправо, запрыгивает колесами на узкий тротуар пешеходной зоны, чтобы разъехаться.

Машины сближаются. Номер «Приоры» уже можно прочитать.

– Перегородите ему дорогу.

– Чего? – Водитель в ступоре; он не понимает, что от него хотят.

– Останови машину, говорю!

«Приора» требовательно гудит, водитель «Крафтера» виновато разводит руками и включает аварийку.

Владелец «Приоры» вылезает из машины и шагает к «Крафтеру», на лице – агрессия.

– А что это за шаги такие на лестнице? – спрашивает Иван, поправляя ремень автомата.

– А это нас арестовывать идут, – в тон ему отвечает Леха и смеется.

– Мальчики, повторите, – умоляет Светлана Баркова. – Скажите это на камеру.

– Потом. Пошли, Ваня. Димон, ты чего там копаешься?

Мужик из «Приоры» в нескольких шагах от микроавтобуса, но его злое лицо Диму совершенно не пугает.

Приятно, однако, ощущать свою силу и власть над себе подобным – каким бы внешне крутым он ни выглядел. Низменное чувство, но чертовски приятное. Единственная доступная убогому россиянскому чиновнику психологическая компенсация. Дима открывает свою дверцу.

– Доброе утро, Владимир Иванович! На работу собрались? Вы к нам не торопитесь, так мы сами к вам приехали.

Есть, конечно, небольшая теоретическая возможность, что на машине должника по доверенности разъезжает другой человек. Что ж, в этом случае вежливо извинимся и откланяемся. Хотя стоп, зачем откланиваться? Машину арестуем, а дяденька пусть топает на работу пешком.

Но ответная фраза мужчины рассеивает сомнения:

– А танки с самолетами почему не вызвали? – спрашивает Владимир Иванович, увидев автоматчиков. В его голосе – смесь страха, иронии и презрения. – Или они уже на подходе?

Шутит, но нервно поджимает губы при этом. Совершенно понятно: если бы Дима стоял перед ним в одиночестве, плохо пришлось бы Диме…

– Почему не платите банку? Восемьдесят пять тысяч – это не шутки.

– Не плачу, потому что не должен платить. Они мошенники.

– У суда почему-то сложилось другое мнение, – выступил вперед Степан Игнатьевич. – Штрафы и пени вам уменьшили, восемьдесят пять тысяч взыскали. Так что нечего выкручиваться.

– А ты кто такой? – грубо спросил Владимир Иванович. – Чего лезешь?

– Это представитель взыскателя, Владимир Иванович. Он действует на основании доверенности и имеет право присутствовать при совершении исполнительных действий. Хотите ознакомиться с доверенностью?

– На хрена она мне сдалась? Пусть в жопу себе засунет свою сраную доверенность. – Он в упор посмотрел на Степана Игнатьевича: – Сука. И банк твой сволочной и сучий, понял? Я запомню твою рожу… Еще встретимся.

– Это что, угроза?

Не удостоив Степана Игнатьевича ответом, должник повернулся к Диме:

– Мы брали у этих мудаков кредит на ремонт квартиры. Выплачивали все регулярно, ни единого дня просрочки. Даже вперед сделали пару платежей. Потом они прислали мне по почте кредитную карточку с поздравительным буклетом. То-се, банк благодарит вас за ответственное отношение к погашению кредита и сообщает о том, что вы зачислены в привилегированную золотую или платиновую сотню клиентов… И преподносит в подарок вип-карту. Жена сходила с этой картой в банкомат – там пятьдесят тысяч…

– И вы их потратили.

– Да. Как-то постепенно эти деньги разошлись. Мы-то думали, что нам эти деньги дают под те же проценты, что и ранее оформленный кредит! Или даже под меньший – золотая сотня клиентов, как-никак… – Он грустно усмехнулся. – Основной кредит мы закрыли, и тогда я позвонил этим, – он кивнул на Сергея Игнатьевича, – уродцам и спросил, каким образом мне гасить «подаренный» полтинник – по тем же реквизитам или по другим…

Он мог не продолжать, Дима прекрасно знал, что дальше последовало. В банке Владимиру Ивановичу приторными голосами сообщили, что карта и размещенная на ней сумма предоставлены на совершенно других условиях, под дикие проценты. Обычная замануха, из разряда тех, на которые банки вынуждены были пойти в обстановке разразившегося кризиса и вызванного им обвала рынка потребительского кредитования. Дима уже не раз и не два объяснял собратьям Владимира Ивановича по несчастью, что при получении не заказанной и не предусмотренной подписанным договором услуги следует незамедлительно проконсультироваться с юристом или хотя бы внимательно перечитать договор. В разделе «Права Банка» наверняка есть фраза примерно такого содержания: «Банк имеет право одностороннего предоставления Клиенту дополнительных услуг и банковских продуктов, оплата которых в случае их использования Клиентом производится в порядке, установленном соответствующими документами». В качестве «соответствующих документов» при этом выступают внутренние банковские правила и условия конкретных кредитных программ. Они размещены где-то в недрах банковских сайтов и в принципе, с ними можно беспрепятственно ознакомиться, прежде чем начинать тратить деньги с халявной карты. Так что нарушения законов со стороны банков здесь нет.

Но кто и когда в России читал законы и договоры? Народ – и этот сильный и явно неглупый мужик не исключение – получив в свое распоряжение неожиданные пятьдесят тысяч, начинает их радостно тратить, а потом хватается за голову, узнав, сколько он задолжал. Но поезд уже ушел – воспользовавшись предоставленными деньгами, клиент совершил конклюдентные действия, признаваемые согласием с условиями их предоставления. А то, что клиент этих условий и в глаза не видел – это уже его проблемы… Взрослые люди, должны сами соображать. У вас что, интернета нет? Дойти до банка и получить всю информацию не могли? В конце концов, просто позвонить и задать несколько вопросов? Ловушка захлопывается.

Удивляться тут нечему. В головных офисах банков сидят не пустышки с дипломами, а настоящие юристы, настоящие экономисты и настоящие психологи, и хлеб свой они едят не зря.

Бывает и еще изощренней, без всяких там нежданных-негаданных карточек по почте. Один димин должник работал в фирме, выплачивающей зарплату своим сотрудникам путем перечисления денег на пластиковую карту. Пришедшие на фирму сотрудники банка все популярно объяснили: каждому из вас предоставляется овердрафт, то есть сумма, которой вы сможете воспользоваться, если срочно понадобятся деньги. Вроде бы как удобно, не надо по друзьям или соседям бегать, если возникнет вдруг необходимость перехватить тысчонку-другую до зарплаты. И все было понятно до декабря 2008 года: в выписках стояли две суммы – «доступный остаток» (перечисленная зарплата и овердрафт) и «собственные средства» (зарплата, которую можно снимать, не залезая при этом в долги). В декабре, когда на карты разом упали и зарплаты, и новогодние премии, ушлый банк вдруг поменял форму выписки, теперь в ней появились разделы «сумма кредита» и «остаток по карте» – однако при этом никто не объяснил клиентам, что в последнюю сумму включен тот самый овердрафт, то есть для того, чтобы узнать, сколько же тебе перечислили, из «остатка по карте» надо вычесть «сумму кредита». Должник, за много месяцев привыкший снимать с карты всю «нижнюю цифру» «в ноль», порадовался неожиданно большой премии, восславил щедрость работодателя, снял все деньги и погрузился в приятные предновогодние хлопоты и траты. А где-то примерно с середины марта (отдадим должное точности психологического расчета банковских мудрецов, они дождались, пока пройдут все мыслимые праздники, давая клиенту возможность потратить все деньги) на мобильник должника вдруг частым дождем посыпались сообщения с призывом начать уже погашать задолженность… Должник ринулся в банк для выяснения…

И наступил «момент истины» и «час композиции»…

Состоявшийся в скором времени суд возмущенным воплям должника не внял.

Таких невеселых историй про бесплатный банковский сыр любой судебный пристав-исполнитель может припомнить не один десяток. Глупые мы, глупые. И нашей глупостью ловко пользуются.

Из бокового проезда появилась белая «Тойота-Камри», тормознула, моргнула фарами и коротко взревела гудком. Водитель высунулся из окна и закричал:

– Мужики, чего раскорячились? Я на работу опаздываю! Долбанулись, что ли?

– Щас уедем, обожди чутка, – крикнул ему в ответ водитель «Фольксвагена».

– Надо освободить проезд, – сказал Иван. – А то сейчас здесь полмикрорайона соберется. Все ж на работу едут…

– Давайте, Владимир Иванович, садитесь за руль и гоните машинку на место. Придется ее арестовать.

Владимир Иванович с ненавистью посмотрел на Степана Игнатьевича и сказал:

– Мне некогда.

– По закону мы можем арестовать имущество и в отсутствие должника, – пояснил Дима. – Но я думаю, что в ваших интересах остаться. Мы назначим вас ответственным хранителем машины с правом пользования, вы сможете ездить на ней, пока ее не купят…

Должник вытащил из кармана ключи от машины и швырнул их на землю под ноги Степана Игнатьевича:

– Подавись, пидор. – И повернулся, собираясь уходить.

– Подождите, – остановил его Дима. – Документы на машину давайте.

Извлеченный из бумажника пластиковый прямоугольник тоже летит на землю.

– Ладно, мы люди не гордые, поднимем. – Степан Игнатьевич наклоняется и поднимает ключи и свидетельство о регистрации.

– Ты пишешь? – спросил Дима у оператора.

– Ага.

– Давай пиши без переходов. Иди, обснимай всю машину, крупно снимай. Чтобы каждая царапина видна была.

– Ну скоро вы? – кричит водитель «камрюхи», теряя терпение.

– Все, уезжаем уже. – Дима забрал у Степана Игнатьевича ключи и «пластик», подошел к «Приоре», взялся за дверную ручку и повернулся к оператору. – Снимай все, это будет доказательством, что мы его машину нигде не стукнули. Я поеду медленно, иди за мной.

Черепашьей скоростью Дима начал сдавать назад. Оператор идет прямо за капотом машины, не отрываясь от камеры. «Крафтер» ползет следом.

Дима загнал «Приору» на свободное место, выключил мотор.

– Степан Игнатьич, у нас проблема.

– Какая?

– Хранение. Должник ушел. Я, в принципе, могу созвониться со своим Управлением и потребовать найти мне ответственного хранителя, но это вызовет жуткую вонь. Наш бухгалтер очень не любит платить деньги… Да и времени мы потеряем немеряно. У вас есть какое-нибудь надежное охраняемое место? Мы подпишем договор хранения с вашим банком – безвозмездный, разумеется, – а вы можете поставить эту машину, куда захотите.

– Я вас понял, – отозвался Степан Игнатьевич. Он, похоже, чувствовал себя несколько неловко после публичных оскорблений, которые ему пришлось безропотно проглотить. – Никаких проблем. Сейчас все организуем. – И он полез в карман за телефоном.

– Ладно, а мы пока займемся актом. – Дима повернулся к оператору. – Сейчас будешь снимать, как в ментовской оперативной съемке по телевизору. Все, что в багажнике, все, что в бардачке – пошли, я тебе начну показывать… Понятые, ко мне идите. – Оператору: – Сделай крупный план, чтобы и понятые в кадре были.

– Тебе бы режиссером быть, – буркнул оператор.

Понятые затоптали окурки и приблизились.

– А зачем все снимать? – спросила Светлана.

Леха усмехнулся.

– Ну как зачем? Мы сейчас машину увезем, а потом должник заявит, что у него в бардачке лежал миллион евро… Или золото-брильянты. Напишет заявление о краже и так далее. Похожие случаи бывали.

– Серьезно? – брови корреспондентки изумленно поднялись.

– Очень. И будет наш Дмитрий Васильевич отписываться до позеленения… Так что вас нам сам Бог послал. – Он улыбнулся.

– Подождите, если такое действительно случается, почему вы каждый арест не фиксируете на видео? Такую же оперативную съемку…

– Иногда фиксируем – в особенно скандальных случаях, при выселении, например. А на поток этот процесс поставить не можем – это же означает доверить приставам дорогостоящие камеры, а этого делать никак нельзя. Они ж у нас как дети малые – не сломают, так уронят. Да и камер у нас нет…

– Угомонись, Леш, – проворчал Дима из недр багажника. – Тебе же ясно сказали – я сегодня самый главный. Можешь рассказать Свете о своих оупдсных проблемах, а все, что касается сферы исполнения, я ей сам как-нибудь растолкую.

Леха и Света рассмеялись.

 

Автомобиль Владимира Ивановича отогнали на территорию, принадлежащую банку. Судьба была благосклонна к ним – по пути следования они никого не задели, машину не побили. Степан Игнатьевич расписался в акте сразу в двух качествах – как представитель должника и как представитель лица, назначенного ответственным хранителем, и пригласил всех в свой офис на кофе.

Светлана с оператором отказались, сославшись на необходимость монтирования сюжета. У Ивана и Лехи уже закончился рабочий день, и они попросили довезти их до Управления. Когда «Крафтер» укатил, Дима и Степан Игнатьевич остались вдвоем на большом и захламленном заднем дворе помпезного здания «Бизнескомбанка».

– Ну что, Дмитрий Василич, по кофейку? Или чего покрепче? – подмигнул Степан Игнатьевич.

– Да можно и покрепче, – отозвался Дима. Результаты есть, рейд прошел не зря. Ленка Дашкевич не будет на него в претензии за то, что он немного сократил свой рабочий день. Тем более, что вчера он сидел почти до одиннадцати. А сегодня пахал с половины шестого.

Наполненный прохладным кондиционированным воздухом кабинет Степана Игнатьевича возбудил в Диме чувства острой зависти и классовой неприязни. Просторный, квадратов двадцать шесть, не меньше, светлый ламинат, стильно-лаконичная офисная мебель, вся необходимая оргтехника: радиотелефон с двумя трубками, компактная «мфушка»[7] на выкатной тумбочке. Два шкафа: одежный и книжный; последний радует полупустыми полками. Минимум папок, книг и журналов. На столе – планнинг, керамический стаканчик с карандашами и ручками, перекидной календарь и ни одного документа.

У стены стоит короткий двухместный диванчик с обивкой из непритязательного черного кожзаменителя, такое же кресло и низкий кофейный столик. В углу пристроился маленький холодильник – не стыдливо замаскированный под шкаф, сейф или тумбочку, нет, настоящий белый холодильник с дверцей, облепленной смешными магнитиками.

На стене около окна висит лист с офисной мудростью:

Мы работаем:

БЫСТРО

КАЧЕСТВЕННО

НЕДОРОГО

Выберите любые два пункта

 

Да, блин, в таких условиях можно вкалывать с полной отдачей, задерживаться вечером и приходить в выходные на радость работодателю.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – Степан Игнатьевич указал Диме на кресло и пошел к холодильнику. Вскоре на столике появились ополовиненная бутылка трехзвездочного коньяка «Старый Кенигсберг», две хрустальные рюмки, блюдечко с порезанным лимоном и коробка с конфетами.

– За наш первый опыт совместной деятельности, – Степан Игнатьевич поднял рюмку. – Надеюсь, не последний.

Они чокнулись, выпили и зажевали коньяк лимоном. Диме было хорошо. Давно так хорошо не было, честное слово. Несколько геморройных производств вышли на финишную прямую, осуществлен арест почти нового автомобиля, взыскатель доволен и не собирается жаловаться – наоборот, угощает и говорит приятные слова. Как все-таки здорово в середине рабочего дня, когда коллеги задыхаются от жары в душных и пыльных кабинетах, расслабленно сидеть под струями воздуха из кондиционера, чувствуя, как на спине высыхает мокрая насквозь рубашка.

– Неплохо поездили, – отозвался Дима, жуя конфету. – Но все-таки утренние рейды всегда менее результативны, чем вечерние. По вечерам дома можно больше людей застать…

– Я тоже об этом подумал. Давайте еще один рейд сделаем, только вечером? Скажем, на следующей неделе?

Он налил по второй.

– Попробовать-то можно. Если время будет.

– Дмитрий Васильевич, я все понимаю. Прекрасно знаю, в каких условиях вам приходится работать…

– Знаете? Откуда?

– Знаю, потому что работаю с проблемной задолженностью уже полгода. Это во-первых, а, во-вторых, интернет – просто кладезь информации…

– А раньше где работали?

– А раньше у меня был свой бизнес.

– И что с ним стало?

Степан Игнатьевич пожал плечами:

– Что с ним стало… Развалился бизнес. Вместе с семьей, как это ни печально. Никогда не делайте бизнес с женами или друзьями. Мне об этом говорили, но я предпочел убедиться на своем опыте.

– Бывает…

– Вот что я вам хочу сказать, Дмитрий Васильевич… Давайте выпьем сначала?

– Давайте. – Дима взял рюмку. В коньяке (как и во всех остальных крепких напитках) он разбирался слабо, но отвращения жидкость не вызывала. Хотя он предпочел бы пиво или вино.

Степан Игнатьевич встал, подошел к столу и начал рыться в выдвижных ящиках. Нашел что искал, вернулся на диван и поставил на столик мраморную пепельницу в виде совы. Дима радостно закурил.

– Знаете что, Дмитрий Васильевич… Я ведь вам очень признателен.

– За что? – спросил Дима, приготовившись услышать «за рейд, за помощь» и сказать в ответ: «ну что вы, это моя работа». Но услышал он нечто совершенно другое:

– За что… За то, что благодаря вам я вдруг понял, в чем заключается секрет успеха работы со Службой судебных приставов.

Дима вопросительно посмотрел на Степана Игнатьевича.

– Да-да, именно так. Не удивляйтесь. Я много общался на эту тему и с сотрудниками служб безопасности других банков, и со своими коллегами, работающими в наших офисах в других регионах. Мне все говорили: главное в работе со Службой – это заставить судебного пристава-исполнителя работать. Звонить, пинать, напоминать, надоедать… Писать жалобы… Собственно, именно для этого я и пришел к вам на прием.

– Я так и понял, – усмехнулся Дима. – Все приходят именно для этого.

– Да. Но никто – понимаете, никто! – не говорил мне, что судебному приставу-исполнителю можно и нужно помогать. Все схемы взаимодействия выстроены на модели конфронтации с приставом. И ни одной схемы, основанной на сотрудничестве.

Он помолчал. Дима неспешно курил, внимательно наблюдая за тем, как струйка дыма концентрированно уплывает куда-то в хитрую вытяжку, не растекаясь по кабинету и почти не оставляя после себя запаха.

– Может быть, такой подход к делу в чем-то оправдан и логичен. В конечном итоге, все мы платим налоги, и на наши деньги содержится Служба приставов. Мы выигрываем суд, получаем исполнительный лист, предъявляем его в Службу, и нам остается только ждать, пока государственная структура, оплаченная нашими налогами, сделает свою часть работы.

Да, все правильно и логично. И, возможно, где-нибудь это работает. Но только не в этой стране и не в это время. Когда я устроился на работу в этот банк, я внимательно просмотрел и изучил то, что осталось после моего предшественника. Он не утруждался и не напрягался. Не выходя из кабинета, он писал типовые жалобы и получал на них стандартные ответы. Менялись приставы, менялись начальники отделов, терялись и снова находились исполнительные производства, должники, места их работы, имущество и прочее, а наши листы оставались неисполненными… Честное слово, за несколько часов сегодняшнего утра мы сделали больше, чем он сделал за все полтора года, что здесь проработал.

И вот, когда мы ездили с вами, я вдруг понял – приставу надо помочь! Решить за него какие-то мелкие организационные, технические вопросы, дав ему возможность сосредоточиться на главном – на должнике. Нужна машина – предоставить машину; нужны понятые, хранитель – найти понятых и хранителя. И тогда все получится. Просто, правда? Вам, наверное, это покажется смешным, но два часа назад я почувствовал, что сделал важное открытие. Вам смешно?

– Нет. Не смешно. Немного стыдно.

Степан Игнатьевич снова наполнил рюмки.

– Почему стыдно?

– Потому что у очень многих взыскателей отношение к нашей Службе именно такое, как к немощным дармоедам, неспособным выполнять свои прямые обязанности. И очень многие со временем приходят к мысли, что если этим убогим не помочь, вообще ничего не получишь…

– Но это же данность. Не вы создавали эту систему, и не я тоже. Если бы все работало так, как должно работать, моей должности вообще не было бы. Юристы выигрывали бы суд, отвозили лист в Службу, и на этом все заканчивалось бы – через некоторое время банк получал бы свои деньги, и напротив фамилии должника ставилась бы галочка, ну или там плюсик… Бы-бы-бы… Если бы да кабы… Но этого не происходит, верно? С этим надо как-то дальше жить. Кто-то выбирает противостояние, а я хочу попробовать сделать ставку на сотрудничество.

Они чокнулись и выпили. Дима начинал ощущать легкое приятное опьянение.

– Что ж, – сказал он. – Я не против сотрудничества. Может, на следующей неделе получится вечерний рейд организовать…

– Вечерний рейд – это хорошо. Со стороны банка никаких проблем не будет.

Степан Игнатьевич слегка поерзал и внимательно посмотрел на Диму.

– Кажется, я уже говорил вам, что у меня был свой бизнес.

– Говорили, – кивнул Дима и взял с блюдечка дольку лимона.

– Свой бизнес, пусть даже небольшой и не очень доходный – это как наркотик, – серьезно сказал Степан Игнатьевич. – Я привык быть хозяином себе и своему времени. Привык работать на себя, а не на дядю… Тому, кто однажды вкусил свободы, очень сложно перестроиться на ежедневную офисную рутину с восьми до пяти, пусть даже в нормальных условиях и за хорошие деньги.

Дима молчал, ожидая продолжения.

– У меня появилась идея. Сегодня у меня выдался на редкость урожайный на идеи день, – хмыкнул Степан Игнатьевич. – Она еще не оформилась до конца, но кое-что уже просматривается. И я хочу с вами это обсудить.

– Я слушаю вас, Степан Игнатьевич.

– Скажите, вы довольны своей работой?

– В смысле?.. – Дима замешкался.

– В прямом. Довольство или недовольство работой подразумевает честные ответы всего на два вопроса. Нравится ли вам то, что вы делаете? И устраивает ли вас зарплата, которую вы получаете за то, что делаете?

– Сложный вопрос…

– Ничего сложного. Работа должна приносить одно из двух – радость творчества, личностный и профессиональный рост; или – хорошее, устраивающее вас вознаграждение. Если обе эти составляющие совпадают – вам в жизни очень повезло, вы счастливый человек, занимаетесь любимым делом и получаете за это деньги, вы на своем месте. Но это случается крайне редко, примерно один случай на тысячу или даже на десять тысяч. Точной статистики нет. В подавляющем большинстве люди изо дня в день тянут лямку постылой, ненавистной работы только потому, что иначе никак – надо постоянно платить, платить, платить: за еду, одежду, квартиру, машину, кредит, – он улыбнулся, – за обучение и лечение детей… Короче – вам нравится ваша работа?

– Ну если смотреть так… Да, мне нравится то, что я делаю. Нравится, когда удается помочь людям…

Дима вспомнил, какое упоительное чувство он испытал, когда с неимоверным трудом выловил недобросовестную предпринимательницу, припугнул ее ограничением права выезда за пределы Российской Федерации и вырвал у нее деньги за некачественное пальто. Как он позвонил взыскательнице, поздравил ее с победой и попросил прислать по факсу банковские реквизиты для перечисления денег. Как взыскательница лично заявилась в отдел с огромным тортом и бутылкой коньяка… Опять коньяк… И еще несколько подобных случаев мелькнули у него в памяти.

– Но это бывает очень редко. А что касается оплаты моего труда – я недоволен совсем.

– Что и требовалось доказать, – удовлетворенно кивнул Степан Игнатьевич. – Теперь послушайте, что я хочу вам предложить.

Он разлил по рюмкам остатки коньяка и поставил бутылку на пол рядом со столиком.

– Еще раз повторю: идея не оформилась до конца, это только предварительный набросок. Смотрите, что я предлагаю: мы с вами открываем фирму, которая будет специализироваться на взыскании проблемной, просроченной задолженности. Создаем ее под эгидой нашего банка, банк может даже стать одним из учредителей, или вообще единственным учредителем…

– Схема не нова, – перебил Дима. – «Агентство по взысканию долгов» – дочерняя структура «Росбанка». И вместе с тем совершенно самостоятельное ООО.

– Да? Ладно, Бог с ними. Мы вовсе не обязаны быть убийственно оригинальными. Даже лучше, что такая схема уже существует и работает – мне будет проще убедить свое руководство.

Итак, мои условия таковы: мы регистрируем нашу фирму, банк предоставляет нам помещение под офис – вот этот мой кабинет; а также ежемесячно выплачивает сорок тысяч рублей. Или пятьдесят, надо еще посчитать все… Так сказать, для поддержания штанов, чтобы мы с вами могли оплатить связь, канцтовары и прочее. И себе на жизнь что-то осталось. По электричеству и коммуналке как-нибудь определимся, договоримся. За это мы ведем все исполнительные производства в пользу банка. Это будет наш хлеб – верный, гарантированный, ежемесячный кусок. Точнее, кусочек. А вот на масло и икру мы с вами будем зарабатывать самостоятельно, представляя интересы взыскателей или должников с улицы. Вполне вероятна возможность, что вы будете представителем должника-заемщика, а я взыскателя, то есть банка. Два гонорара, – он расхохотался. – Глядишь, со временем трансформируемся в каких-нибудь банковских омбудсменов, я мельком о них читал… Или станем настоящими, серьезными коллекторами… Ну, как вам перспектива?

– Неожиданно, что и говорить. Надо подумать…

– Конечно, надо! Я вам больше скажу: пока фирма не раскрутится, вам не следует увольняться из Службы. Вы вполне сможете выступать в качестве… эээ… внештатного консультанта, что ли… Думаю, что ежемесячная прибавка к зарплате где-нибудь в районе десяти тысяч будет для вас не лишней?

– Нет, не будет. Но только это для меня совершенно неприемлемо.

– Почему? – Степан Игнатьевич недовольно откинулся на спинку дивана и забросил ногу на ногу.

– Потому что я не имею никакого права заниматься коммерческой деятельностью, пока состою на государственной службе.

– Да полно вам, Дмитрий Василич! Проснитесь, оглянитесь вокруг! Все чиновники на всех уровнях поступают только так, и не иначе!

Я – не все. Кажется, пришло время однозначно определить «свое профессион де фуа», как называет это Леха, – подумал Дима.

– Послушайте, Степан Игнатьевич. Я искренне признателен вам за вашу конструктивную позицию относительно нашего взаимодействия. Очень надеюсь, что оно продолжится именно в таком ключе. Я также чрезвычайно польщен тем, что вы хотите предложить мне совместный бизнес и обещаю самым серьезным образом подумать над этим. Но. Если я вас интересую не как специалист, а только как должностное лицо и мое дальнейшее пребывание в Службе рассматривается вами в качестве необходимого условия моего участия в задуманном вами проекте – забудем весь наш предыдущий разговор.

Он перевел дух и закурил.

– Ваша идея интересна и имеет шансы на успех. Я еще не пришел к окончательному решению, но сама задумка мне по душе. Вместе с тем я не хочу, чтобы между нами оставались какие-либо недоговоренности. Если я и буду участвовать в вашем бизнесе – то только в качестве полноценного партнера, а не какого-то там теневого консультанта. Я все сказал, решайте.

В течение всей диминой речи Степан Игнатьевич не отводил взгляда от его лица. Когда Дима замолчал, он прогулялся к холодильнику и принес нераспечатанную бутылку коньяка. На этот раз это был «Красный дуб». Одним движением свернул с горлышка пробку и разлил спиртное по рюмкам.

– На посошок, Дмитрий Васильевич, – сказал он и многозначительно добавил: – За наше общее дело, партнер. Агентство «Горлов и Пантелеев». Я надеюсь, вы не будете в претензии, если моя фамилия будет стоять первой? Все-таки я старше вас.

Дима расслабленно засмеялся. Черт возьми, как все-таки здорово жить на белом свете!

– И, кроме того, вы – отец-основатель нашей фирмы, – сказал он, чокаясь со Степаном Игнатьевичем. – Но я должен все прикинуть и обдумать…

– Ну разумеется, какой может быть разговор? Пока вы думаете, я набросаю примерный бизнес-план и представлю его директору филиала. Как знать, может он вообще наложит вето на всю эту затею. Тогда все отменяется; для начала бизнеса на пустом месте у меня сейчас денег нет… Но не будем думать о грустном.

На том они и расстались.

 

Что общего у судебного пристава-исполнителя и гробовщика? Он искренне радуется смерти своего ближнего. Но, в отличие от профессиональных похоронщиков, радуется он уходу в мир иной представителей всего двух строго ограниченных социальных групп: взыскателей или должников. Смерть – это хорошо. Это означает прекращение исполнительного производства. Если производство геморройное, можно найти время и пройти предписанную законом судебную процедуру. Если рядовое – то заморачиваться, пожалуй, не стоит. Можно бросить его в самый дальний ящик стола, а потом потихоньку списать с актом.

Один римский папа как-то сказал: «Когда я был аббатом, я был богат. Стал кардиналом – стал беднее. Теперь я папа, и я нищий». Да, именно так. Когда я был рядовым судебным приставом-исполнителем, я читал и закон, и судебную практику, и кое-какие монографии. Когда перешел в отдел ареста и реализации, о практике и литературе забыл напрочь, только в закон изредка заглядывал, чтобы подготовить ответ на жалобу. А став и.о. начальника отдела – старшего судебного пристава, вообще перестал читать. Чукча не читатель, чукча писатель. Я писал по десять часов в день: информация, доклады, записки, справки, таблицы, отчеты, сведения. Ни малейшего внимания содержанию информации, заключенной в странные черные закорючки, покрывающие одну страницу за другой; никакого беспокойства о достоверности цифр, вписываемых в нескончаемые табличные ячейки; мозг отключен – полуавтоматическое письмо; можно направить любую хрень, лишь бы не был нарушен срок. Их все равно никто не читает, подшивают в папки и ставят галочки в пустографках. Иногда я испытывал жгучее желание зашифровать в тексте слово «хуй», или «пизда», или «все лохи», – а почему бы и нет, все равно никто никогда не заметит, но не делал этого только потому, что времени на подбор слов для анаграммы не было.

Я живу в богохранимом православном городе, носящем имя языческого божества. И это хорошо.

Никому и никогда не удастся насадить железную дисциплину путем бесконечных наказаний в отдельном учреждении. Ибо у неспособных выдержать давление всегда будут пути для отступления: в другие структуры или в частный сектор. Оставаться будут те, кто свыкся с постоянными взысканиями и не замечает их, как не замечает тиканья часов. И эти оставшиеся далеко не всегда будут лучшими, т.к. толстокожесть не всегда означает высокий профессионализм и преданность делу.
Наше общество давно требует жестких мер по наведению порядка. Но эти меры должны быть системными, то есть охватывать все без исключения сферы жизни. Без этого необходимого условия любые действия, какими бы жесткими они ни были (в рамках учреждения или региона) обречены на крах. Пока ходят слухи, что «в УФСИНе лучше», «в КОРЦе лучше», «в прокуратуре лучше» и т.д., никакие карательные меры не возымеют положительного эффекта, но лишь поспособствуют усилению и без того катастрофической текучести кадров.
Везде должно быть плохо.

Я родился дураком в дурацкой стране. По идее, минус на минус должен давать как бы плюс, но в моем случае чуда не произошло. Скорее всего, расчеты не верны, и надо добавить еще дурацкое время.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

 

Горлов выпрыгнул из троллейбуса, пересек небольшую площадь с работающим по случаю жары фонтаном и медленно пошел вдоль длинной вереницы автомобилей, припаркованных около Масляных Рядов. Метрах в двадцати от областного военкомата он увидел то, что искал – серый «Хундай-Акцент» с выцветшим от солнца дешевым пижонским пластмассовым спойлером на крышке багажника.

Внутри автомобиля на громкости чуть выше средней звучала какая-то попса, и сидящий за рулем лысеющий крепыш в белой безрукавой футболке и легких льняных брюках выглядел беззаботным подзагулявшим бизнесменчиком, ожидающим в машине свою ветреную подружку, перед уходом из «Камелота» решившую заскочить в туалет.

Крепыш не удивился и не рассердился, когда на соседнее сиденье вместо размалеванной девицы в символической юбочке плюхнулся усталый, смердящий потом и остатками утреннего одеколона Горлов. Наоборот – он добродушно улыбнулся и выключил идиотскую музыку.

– Ну, привет, майор, – сказал Горлов, захлопывая дверцу.

– Привет, старлей, – в тон ему ответил Антонов и протянул руку. Горлов протянул навстречу свою. – Ну, как успехи?

– Более-менее…

– Сработались?

– В целом, да. Правда, от варианта приработка на стороне он отказался наотрез.

– Правда? – Лицо Антонова выражало искреннее удивление и не менее искреннее удовольствие. – Вот молоток пацан, уважаю!

– Ага, молодец. Что мне дальше-то с ним делать, а?

Брови Антонова удивленно взлетели:

– Как что? Работать, сотрудничать, исполнять судебные решения, запускать и раскручивать вашу маленькую конторку…

– Сережа, я все это уже слышал от тебя неделю назад. С какой целью это делается, можешь мне сказать?

– Зачем делается, спрашиваешь? Все очень просто, Степан. Инстинкт самосохранения.

– Не понял…

– Смотри: законы не работают, решения не исполняются, явных преступников и уголовников за бабки отпускают или приговаривают к смешным срокам. Как на это реагируют люди?

– Президент – мудак, власть – говно. А Путину даже подходящего названия нет. А как же еще реагировать.

Антонов взял с «торпеды» пачку, вытянул из нее сигарету и задумчиво повертел ее в руке. Прикурил, затянулся несколько раз.

– В этом-то все и дело. Ты думаешь, системный кризис органов принудительного исполнения является тайной за семью печатями для центральной власти? Они все знают лучше нас. А также знают, к чему такие вещи приводят. К социальному взрыву, перевороту, революции. И все равно продолжают разваливать государство… Нужен бардак, нужен. Ведь неслучайно народ вдруг вспомнил о Сталине и отдал ему приз зрительских симпатий в Интернете. Сталин – это порядок. Кровь и жертвы забылись, порядок, стабильность, работу для всех, бесплатную медицину и победу в войне помним. Вспоминающее историю быдло, думающее, сравнивающее быдло – это нехорошо, это опасно. И началась эта политика «десталинизации»… «Суд времени» смотришь?

– Посмотрел пару раз, блеванул. Больше не смотрю. И так все понятно. Я думаю, что грязь на Сталина льют в первую очередь по мотивам банальной зависти. Это типа того, как бездарный писатель, художник, режиссер, – неважно – критикует произведения более талантливого-удачливого-успешного коллеги в стиле: «Фи, халтурщик». Пышет завистью и злобой, сам не в силах не только превзойти, но хотя бы сравняться. Зелен виноград, короче. У медвепутов со Сталиным такая же «история любви». Оголтелая критика без тени намека на собственные победы, свершения, достижения.

– Правильно мыслишь. – Антонов сморщился, выбросил в окно недокуренную сигарету, вытащил из кармана брюк платок и вытер вспотевшую лысину. – Тут на один форум заходил, так там антисталинисты ухохатывались по поводу чьего-то высказывания, что, дескать, при Сталине Толстой написал «Буратино». И книжка-то несерьезная, и воровство наглое… И так далее в том же духе. Это безумие какое-то, массовая истерия, честное слово.

– При Сталине много чего написано, нарисовано, снято, изобретено и построено. Медвепутам до всего этого как до Пекина раком. Оттого и злость, и «десталинизация», и прочие приступы падучей. Не нравится переделанный из «Пиноккио» «Буратино» – ладно. «Тихий Дон» написан при Сталине. Однозначно бестселлер, однозначно великая книга. Ну вот как-то так. У Сталина – Шолохов, Прокофьев, Эйзенштейн (и еще много кого и чего), а Путмедева – Дарья Донцова, Боря Моисеев, Ксюша Собчак и барин Мигалков. И никуда от этого не деться, это факт, а факт – самая упрямая вещь в мире. Если чо, это Булгаков написал. Тоже при Сталине, если чо, – Степан Игнатьевич засмеялся.

– Постоянное, хроническое пребывание соправителей в состоянии измененного сознания не закончится добром, – покачал головой Сергей Николаевич. – Ты кто по национальности? – вдруг резко спросил он.

– С утра был русским, – удивленно ответил Горлов.

– Ответ неверный, – холодно отчеканил Антонов. – Русских никаких нет, есть россияне. Запомни это. Ты россиянин, не русский. Уедешь во Францию – станешь франциянином. В Голландию – голландиянином. Пока ты в России, ты россиянин. А слово «русский» выброси из памяти.

– Бред.

– Бред. Но люди, генерирующие этот бред, определяют судьбы нашей страны и наших детей.

Сергей Николаевич выбил пальцами причудливую дробь на рулевом колесе и посмотрел на людей, сидящих за уличными столиками кафе. Быдло. Стадо. Россияне. Старательно зомбируемая, отупляемая биомасса. «Дом-2», «Час суда», «Суд времени», энтевешные чернуха, порнуха и «гламуръ»… Это не народ и не нация. Это россияне – совокупность биологических объектов, объединенных территорией проживания. Не культурой, историей, верой или национальностью – все эти слагаемые народного духа давно и качественно обгажены средствами массовой пропаганды и продолжают обгаживаться в ежедневном режиме.

«Мы, многонациональный народ…»

Глупое определение. Народ не может быть многонациональным. Многонациональным может быть только население, быдло, электорат.

Население сидело за столиками и на скамейках в тени деревьев, ело мороженое, пило пиво, флиртовало, болтало и смеялось. Населению не было никакого дела до двух угрюмых и потных фээсбэшников в неприметном «Акценте».

– В общем и целом, все очень хреново, – сказал Антонов. – Тебе не стыдно говорить, где ты работаешь?

Горлов усмехнулся.

– Нет. Пенсионер – очень даже почетная профессия.

– Ну да, ну да. А профессиональный выбиватель долгов тебе как? Нравится?

– Бизнес для неудачников, – меланхолически отозвался Степан Игнатьевич. – Для тех, кто плохо учился или не учился совсем, кто не хочет по жизни напрягаться. Минимум знаний, максимум апломба, нахрапистости, наглости, самоуверенности, экстерьера. Риэлторы, менеджеры всего и вся, консультанты. Перегонщики и перекупщики автомобилей. Специалисты по рекламе, пиару и маркетингу. Сутенеры. Выбиватели долгов. Легион имя их.

– Ну, это оценочное суждение. Твои субъективные оценки никому не интересны. Сама работа тебе как, по душе?

– В целом ничего. – Степан Игнатьевич наклонил голову и начал дуть на руки, густо покрытые капельками пота. – Зарплата хорошая, отдельный кабинет, почти свободный график… Наверное, я должен тебя поблагодарить за то, что ты сосватал мне эту работенку.

– Что ж, если должен – благодари, – улыбнулся Антонов.

– Благодарю. И все-таки надеюсь, что ты соблаговолишь объяснить мне, что к чему.

– Обязательно объясню, Степан Игнатьевич. – Ты же сам учил меня: друзей и родственников втемную использовать нельзя.

– Ну и в чем же там дело? – спросил Горлов, оттянув распахнутый воротник рубашки и дуя на раскаленную грудь.

Ну и жарища! Лишним кажется все: рубашка, брюки, тонкие носки и легкие сандалии. Ото всего хочется немедленно освободиться. И упасть в прохладную ванну с запотевшим бокалом пива в руке. Особенно неприятное ощущение – на запястье, под часами. Ремешок намок от пота, на корпусе часов кристаллизовалась соль. Вот настоящий тест на качество металла и часов в целом – если пот не приведет к коррозии, значит, часики вполне носибельны, несмотря на их подпольно-китайское происхождение.

Антонову тоже явно было нехорошо.

– Слушай, – сказал он, – давай выкатимся на набережную? А то мы здесь сваримся совсем. Там и договорим. Ты как, временем располагаешь?

– Поехали, – с готовностью согласился Степан Игнатьевич. – До пятницы я совершенно свободен.

Сергей Николаевич резко, в три приема развернулся на узенькой улочке перед Рядами и вырулил на улицу Чайковского. Через минуту машина остановилась на набережной, Антонов и Горлов радостно покинули душный салон, но большого облегчения это им не принесло.

В глубине тенистой аллеи неподалеку от третьего причала, у которого стоял белоснежный «река-море», чекисты нашли незанятую скамейку и уселись на нее. Антонов с удовольствием вытянул ноги (в машине сделать это было невозможно) и закурил. Горлов сорвал крышку с пузатой бутылки «Старого мельника», предусмотрительно купленной в летнем баре у входа на набережную. Пиво было теплым, но, тем не менее, психологическую иллюзию освежения приносило. Степан Игнатьевич пожалел, что не взял сразу две бутылки.

– Я курирую наше Управление ФССП уже четвертый год подряд, – сказал Антонов, выпуская тонкую струйку дыма. – И все это время меня занимает одна-единственная мысль: почему все не работает, а если и работает, то не так, как надо?

– Значит, мы с тобой размышляем над одной и той же проблемой, – отозвался Горлов. – Только в отличие от тебя я не погружался в поиски глубинных первопричин, с меня хватает чисто практических, утилитарных выводов, которые можно применить в повседневной работе… А ты к чему пришел?

– Ничего особо революционного я не открыл, – хмыкнул Сергей Николаевич. – Просто я собрал воедино и систематизировал наблюдения политиков, экономистов, публицистов, находящиеся в Интернете и попавшиеся мне на глаза. Дополнил их информацией – как официальной, так и нет – из самого Управления. К чему пришел? Да все к тому же. Служба судебных приставов – это организация, призванная реально воплощать положения вступивших в законную силу судебных решений по гражданским делам. Забрал имущество у должника и отдал его взыскателю. Все очень просто. Забрал и отдал. То есть деятельность Службы непосредственно затрагивает фундаментальную основу, краеугольный камень рыночной экономики и подлинной демократии – институт частной собственности. Вот так быстро мы и подошли к сути.

Горлов отхлебнул пива. Да, логика в рассуждениях его ученика, несомненно, имеется. А ведь он всегда был таким – способным в немногих словах легко и доходчиво объяснить сложные вещи и процессы.

– А вот с частной собственностью, – продолжал Сергей Николаевич, – в богохранимей стране нашей российстей наблюдаются большие проблемы. Любая частная собственность в нашей стране, этой стране, абсолютно любая – от «Газпрома» и «Транснефти» до сигаретного киоска – условна и зависит от верноподданности, которую ее держатель демонстрирует мелким и крупным сеньорам вдоль всей вертикали власти, жалуется и отбирается в строгом соответствии с обретением или утратой титульным собственником административного ресурса. Собственность в современной России всегда была и остается  не результатом экономической деятельности субъекта, но порождением его административного статуса. Собственно, вся экономическая и политическая жизнь страны сводится к непрерывному процессу административно-криминально-силовой приватизации и реприватизации, к бесконечным разделам и переделам. Ничего удивительного в этом нет. Шариковы, мечтающие «все поделить», воспитанные на идеалах «все вокруг колхозное, все вокруг ничье», – эти шариковы пришли к власти. Самое безобразное во всем этом даже не потрясающая воображение социальная несправедливость бесконечных  приватизаций-реприватизаций. Плевать на справедливость, в жизни ее вообще не бывает, это категория скорее философов, но не экономистов. Самое мерзкое то, что сложившаяся в результате в России хозяйственно-экономическая модель совершенно неэффективна, неконкурентоспособна и приводит к полному параличу всех социальных процессов и необратимой деградации страны, общественных институтов.

– Угу, – кивнул Степан Игнатьевич. – Все живут одним днем, сам видел. Зачем заморачиваться, вкладывая деньги в развитие бизнеса, на перспективу, если неизвестно, будешь ли ты хозяином этого бизнеса через два года, три года, пять лет?.. Или у тебя его легко и непринужденно отожмут в пользу племянничка, дочки или сыночка какого-нибудь мэра-депутата или губернатора? Уж лучше выкачивать все возможное сегодня, а выкачанные бабки – прятать за бугром или покупать здесь коммерческую недвижимость, чтобы безбедно существовать на доходы от сдачи этой недвижимости в аренду после отжима основного бизнеса…

– И так на всех уровнях, кроме разве что совсем мелких. Ларек с пивом и сигаретами на остановке, торговое место на вещевом или продуктовом рынке губернаторских деток вряд ли заинтересует, там же пахать надо, а они к этому непривычны… Все остальные бизнесы – в группе риска. Неэффективная экономика ведет к чему? К тому, что на всех уровнях будут серости и бездарности. Обретение престижной и высокооплачиваемой работы становится вопросом не таланта, профпригодности, образования и уровня квалификации, а вопросом наличия или отсутствия у человека нужных связей. Это то, что журналисты называют «остановкой социальных лифтов». Если ты родился в семье водителя и поварихи или строителя и учительницы, твой жизненный путь предельно ясен: школа, денег на поступление в ВУЗ нет – армейка, нормальной работы нет – водка, тюряга. И ни шагу влево, ни шагу вправо. Как вариант – вместо водки будут наркотики. Суть не поменяется.

Социальные лифты остановились. Мой отец, он примерно одного с тобой поколения, из самой обыкновенной рабоче-крестьянской семьи, из Краснодарского края. Три года на Балтийском флоте, эсминец «Настойчивый». Рабфак или какая-то там похожая хрень при МГУ. Истфак. Аспирантура. Кандидат исторических наук. Вот это я называю социальным лифтом. А сегодня обычный паренек из населенного пункта с потрясающим названием «совхоз Красноармеец Ленинградского района Краснодарского края» сможет повторить такой путь? Смешно. Сомневаюсь, что он даже в наш «пед», – Антонов махнул рукой в сторону видневшегося за деревьями корпуса «Б» Костромского университета, бывшего педагогического института, – поступит, не то что в МГУ.

– Поступит, – возразил Горлов. – Если его папа – мэр этого самого населенного пункта или начальник местной милиции…

– Я говорил про обычного, а не золотого паренька. У обычного участь одна, и смерть в пятьдесят пять лет или даже раньше, в полном соответствии со средней продолжительностью жизни. Отсутствие жизненных перспектив, цели для молодого поколения – это серьезно с точки зрения государственной безопасности. Все без исключения люди не могут быть детьми крутых чиновников и бандитов. И когда для абсолютного большинства целого поколения путь наверх закрыт – в обществе неизбежно копится раздражение и протест, которые прорываются в революции и бунты.

Начал с вопросов частной собственности, а закончил революционной ситуацией, подумал Степан Игнатьевич. И это закономерно, все революции вырастают из экономического корня. Сытый, довольный сегодняшним днем и уверенный в дне завтрашнем человек на баррикады не полезет. Горлов одним глотком допил остающееся в бутылке пиво.

– Ну и при чем здесь Служба судебных приставов? – спросил он.

– А ни при чем, – ответил Антонов. – И в тоже время при всем. Служба – часть нынешней государственной системы, незаинтересованной в неприкосновенности и эффективной защите прав собственника… Поэтому Служба именно такая, какая она есть: громоздкая, неповоротливая, косная, сверху донизу наполненная идиотами, порождающими идиотские приказы и по-идиотски их исполняющими. Только такая Служба и нужна нынешней власти. И она решает сразу две задачи.

– Какие задачи?

– Первая – поддержание перманентного хаоса в сфере собственности и имущественных отношений. Грамотно и правильно работающие судебные приставы, равно как и правильная милиция, правильная прокуратура, правильный суд и прочее никому не нужны.

– А как насчет правильной ФСБ? – ехидно спросил Горлов.

Сергей Николаевич насупился.

– Мы там же, где и все прочие. То есть – в жопе. Интересно, если во всех системах государственного механизма развал и бардак, почему в отдельно взятой ФСБ должно быть все хорошо? – он полез в карман за сигаретами.

– Ладно, успокойся. – Горлов шутя толкнул Антонова кулаком в плечо. – Я не хотел тебя обидеть. Какая вторая задача?

– Быть не очень хорошо замаскированным домом престарелых, хосписом для госслужащих, достигших военной или ментовской пенсии и не знающих, куда себя деть.

Степан Игнатьевич изумленно поднял брови:

– Ну это ты хватил. Видимо, давно не посещал курируемую тобой службу. Хочешь, возьму тебя с собой завтра на Профсоюзную? Там полным-полно молоденьких девчонок и парней.

– На рядовых должностях – да, – улыбнулся Антонов. – Тут я с тобой не спорю. Я говорю о руководстве, о должностях в областном Управлении, в центральном аппарате. Там каждый второй, не считая каждого первого – мент или вояка с выслугой и пенсией. И пока такие люди рулят Службой, пока они дают команды тем самым девчонкам и мальчишкам – успешной работы не будет. Протоптавшись два десятка лет в армии или ментовке, они усваивают отчетно-директивный, замполитский стиль работы. В мирное время в изнывающей от безделья армии это нормально – копать канавы от забора до обеда, красить прямо на ржавчину и докладывать каждые пятнадцать минут. В гражданской службе, тем более такой живой и динамичной, какой должна быть ФССП, это не проходит… Вторая дурная привычка милицейско-военных инвалидов – имитация деятельности вместо самой деятельности. Практический результат не важен, важно, как выглядит отчет. Третья их привычка, или, скорее, отличительная черта – вопиюще низкая квалификация. Пословицу «Мент никогда не будет настоящим юристом» слышал? Она не на пустом месте родилась. Я не раз и не два становился свидетелем многочасовых оперативных совещаний, на которых многозвездные советники юстиции, «брады уставивши, наморщивши чело», пытались найти решение каких-то вопросов, не понимая ни экономической сути, ни правовой природы самих этих вопросов. Жалкое зрелище. В итоге принимается решение, как в том анекдоте…

– В каком?

Сергей Николаевич чиркнул зажигалкой и прикурил очередную сигарету. Закинул ногу на ногу и начал рассказывать:

– Ну, короче, проходит встреча выпускников, тридцать лет после окончания школы. Съехались со всей страны, охают-ахают, мальчишки седые, лысые и с животами, девчонки в брюликах и по несколько раз замужем… Один ученый, другой музыкант, третий директор какого-то завода. Остальные так себе, середнячки, особых звезд с неба не схватили, но и на дно не упали. Ну что, все собрались, не пора ли уже за стол? Да нет, Васю ждем, Вася телеграмму отбил, что приедет обязательно. Ладно, ждем. Выходят мальчишки-мужики покурить на крыльцо ресторана, и тут к нему черная «Волга» лихо подкатывает. А из нее Вася вылезает – в полном блеске парадной генеральской формы. Мужики обалдевают. «Вася, ты?!» – «Я.» – «Слушай, Вася, как же так получилось? Ты же всегда двоечником был, как же ты генералом-то стал? Ты же ничего не знал никогда?» – «А я и сейчас ничего не знаю. Но чтобы до утра все было сделано!»

Степан Игнатьевич зычно захохотал.

– Да, действительно, смешно, – без тени улыбки произнес Антонов и резким щелчком сбил пепел с сигареты. – Но и грустно. «Ничего не знаю, но чтоб до утра все было сделано» – вот позиция руководства ФССП России. А в результате такого замечательного менеджмента низовые специалисты – те самые судебные приставы-исполнители – бегут, бегут, бегут… Тупые солдафоны-голенища в начальниках, вопли и истерики вместо реальной помощи, отсутствие перспектив карьерного роста. Тут кто угодно разбежится.

– Ну раз ты все это понимаешь, – серьезно сказал Горлов, – почему не сообщаешь наверх?

– С чего ты взял, что не сообщаю? Сообщаю, и не только я. Только там, в Москоу-сити на наши записки плевать хотели. Ну вот ты, к примеру… Чтобы ты сделал, получив такие аналитички из Костромы, Вологды, Кирова, Питера, Ярика, Воронежа и так дальше, – со всей Расеи, короче? Разогнал бы к херам собачьим все руководство ФССП? А?

Горлов молчал.

– Вот то-то и оно, – продолжил Антонов. – Разогнать их и больше таких не принимать – значит, заставить крепких, пусть немного пизданутых на голову (государева службица, она даром не проходит), но все-таки физически и ментально гораздо более состоятельных, нежели среднестатистический россиянец, пятидесятилетних мужиков, – заставить их заниматься чем-то другим. Чем? Искусством, наукой? Кроме Корецкого и Пучкова-Гоблина, как ни стараюсь, никак не могу припомнить ни одного мента, добившегося успеха в творчестве. Бизнесом? Ты пробовал, как-то не очень хорошо у тебя пошло. ЧОПов на всех не хватит. Остальные? Таксовать? Вчерашний подполковник ныне шлюх по вызовам развозит и отмывает салон машины от блевотины перебравших клиентов? А утром везет в этой машине внуков в школу или в садик? Некомильфо. Дома с телевизором и газетой они ведь не усидят – возраст не тот, да и размер пенсии дольче фарниенте не способствует, если честно… Значит?

– Протестный электорат, – тихо сказал Степан Игнатьевич. – Активный, организованный, готовый действовать.

– Браво, сенсей. В самую точку. Полезут они в политику, как миленькие. Рохлин, Квачков… С ними двоими хлопот было и еще будет предостаточно, а если таких не двое на всю Россию, а две тысячи? Двадцать тысяч? А за каждым – толпа единомышленников. Рагнаради правящего тандема тогда наступит не когда-то в отдаленном будущем, а в самые ближайшие часы. Так что никто и никогда их не уволит и на службу брать не прекратит. Ergo, методика работы ФССП не поменяется. Ergo, защита прав собственности так и останется пустым звуком, бумажной конституционной декларацией. Ergo, социальный взрыв (а называя вещи своими именами – революция) в России неизбежен. И вот здесь-то мы и подошли к сути проекта, в котором тебе предлагается принять участие.

– Длинная присказка, Сергей.

– Уж чем богаты, – немного обиженно отозвался Антонов. – Сам-то ты в свое время еще и не такие рацеи закатывал…

– Одно дело – вербовка нейтрала или перевербовка врага, – наставительно сказал Степан Игнатьевич, – здесь действительно мозги промыть надо тщательно. Совсем другое – подключение к работе бывшего сотрудника, тем более своего собственного в прошлом наставника, которого ты сам полчаса назад назвал другом. Здесь вступление могло бы быть и покороче… Ладно, не дуйся. Чо-то ты обидчив стал, прямо как красная девица, как я погляжу. Что, нынешнее поколение разведчиков уже не учат адекватно реагировать на подколки? Потренировался – молодец, это никогда не помешает. Да и для самого себя всю концепцию лишний раз проговорил, тоже штука полезная. Теперь давай прямо к существу операции.

– Что ж, пожалуй, действительно, можно и к существу, – не стал упрямиться Антонов. – Только это никакая не операция, а нечто более масштабное. Это… проект.

Степан Игнатьевич махнул рукой:

– Беда с вами, молодежь. Вы насквозь пропитались и отравились этим вашим шоу-бизнесом и пришедшим оттуда жаргоном. В работе – проекты, в бизнесе, политике, науке – проекты, проекты, проекты. Поколение прожектеров, блин. Типичная подмена понятий. Проект – это то, что излагается на бумаге и проходит через несколько рук, дорабатывается, уточняется, согласовывается, наконец – утверждается. То, что реализуется на практике – это операция. Дело. Акция. Но не проект.

– Ладно, старый ворчун, не буду спорить с тобой, – засмеялся Антонов. – Или буду, но не сегодня, как-нибудь потом. – Он немного помолчал, как бы собираясь с мыслями, и продолжил: – Итак, мы пришли к весьма и весьма неутешительным выводам относительно будущего, неумолимо поджидающего и нас самих, и всю нашу Русь Святую. А ждет нас социально-политический катаклизм, по степени разрушительности сравнимый с революцией 1917 года и последовавшей за ней гражданской войной. Это неизбежно, все аналитики – и гражданские, и наши – едины в этом мнении, различны только сроки, которые они отводят на агонию действующей власти.

Мы с тобой – офицеры КГБ-ФСБ, обязаны к этому подготовиться и не допустить окончательной гибели государства и чрезмерных жертв среди мирного населения. Обязаны сделать все, чтобы предотвратить хаос в экономике и инфраструктуре. Когда предают генералы, войну выигрывают солдаты, – ты сам это говорил.

Горлов в раздумье почесал кончик носа.

– А генералы действительно предают? – тихо, как будто разговаривая сам с собой, проговорил он.

– Да, сенсей. Такого масштаба предательства и измены в верхах Россия еще не видела. Даже прогнивший насквозь режим последнего Романова, разложившаяся и коррумпированная брежневская элита – это просто детский утренник по сравнению с нынешними властями. Когда произойдет взрыв, все они рванут за бугор, на заранее подготовленные базы. Австрия, Швейцария, Лондон, Америка. Там недвижимость, там учатся или уже живут дети, там бабло в банках… Кого-то не пустят, кого-то сразу возьмут за цугундер и начнут крутить в своих целях. Кто-то тупо не успеет свалить и повиснет на фонаре. Это все частности. Важно то, что в глазах разъяренного восставшего народа мы с тобой – из их же шайки. Государственные служащие. Ненавистные силовики. Кровавая гэбня. В одной компании с нами – менты, судьи, прокуроры… И разговор с нами будет короткий, веревок на всех хватит. А ведь нам – подавляющему, абсолютному большинству из нас – улетать не на чем и некуда.

Все, что говорил Антонов, Степан Игнатьевич уже неоднократно слышал в разных интерпретациях по телевизору и читал в прессе и в Интернете. Ничего нового Антонов действительно не открыл. И тем не менее – одно дело читать и слушать апокалипсические предсказания от посторонних людей, воспринимая их как часть бесконечного рекламно-информационного мусора, ежедневно вливающегося в сознание и уже практически не воспринимаемого им. Совсем другое, когда о грядущем Армагеддоне спокойно и обыденно, без истерик и кликушества, без перерывов на рекламу пива и прокладок рассказывает твой ученик, друг и коллега. Действующий майор ФСБ.

Эффект включения.

– Главная идея такова, – сказал Сергей Николаевич. – Создать параллельные структуры, дублирующие функции соответствующих государственных институтов. Сформировать у населения устойчиво положительный имидж этих структур. В момент переворота и окончательной утраты легитимности существующим государственным аппаратом именно эти структуры должны стать той страховочной сеткой, которая не позволит обществу соскользнуть в тотальный хаос, беспредел и гражданскую войну.

– Понимаю. – Горлов невесело усмехнулся. – Америка уже сказала свое слово. Здесь над нами посмеялись. За справедливостью надо идти к дону Корлеоне.

– Да, что-то в этом роде, ты все правильно понял. Тебе и твоему долговыбивательному агентству предстоит стать таким «доном Корлеоне» в сфере исполнения судебных решений. Там, где ФССП отступит и бессильно разведет руками, вы придете на помощь отчаявшемуся взыскателю и восстановите его права. Надо сделать так, чтобы по городу и области молва пошла: дескать, приставы – лентяи, неумехи и дармоеды, только бумажки писать могут, а вот Горлов с Пантелеевым – красавчики, молодцы! Помогают людям и деньги с недобросовестных продавцов стрясти, и алименты взыскать, и прочее, и прочее. И ни отмороженных чурок со стволами и связями не боятся, ни местных царьков… Таким и заплатить от души не жалко, так ведь и берут-то они недорого…

– И каким же, позволь тебя спросить, макаром мы с юным Пантелеевым должны будем добиваться оглушительного успеха там, где пасует мощнейшая государственная служба?

– Не надо иронии. Служба действительно мощнейшая, вот только работать в полную силу ей не дают. Почему и каким образом – об этом мы уже говорили… А успеха вам предстоит добиваться внепроцессуальными методами, как же еще.

Степан Игнатьевич шутливо поклонился, не вставая со скамейки.

– Да уж понял, не дурак, – ответил он. – Лихие девяностые – паяльник в задницу, утюг на живот и так далее, и тому подобное. На старости лет заставляешь меня рэкетом и бандитизмом заниматься, спасибо тебе, ученик. Передачки в тюрьму-то приносить хоть будешь ли? Или гвоздички на могилку?

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – угрюмо буркнул Антонов, глядя в сторону. – Вы же с Пантелеевым не совсем одни будете. Подготовкой к революции и обеспечением собственной безопасности сейчас обеспокоены многие государственные служащие, не мы одни такие умные. Есть среди нас и судьи, и прокуроры, и менты, и военные. Всякой твари по паре, короче. Из самых что ни на есть ненавидимых ныне каст и варн. Разумные здравомыслящие люди, понимающие, что грозит им самим и их семьям в случае народного восстания и не желающие нести ответственность за преступления режима и висеть на фонаре за яхту Абрамовича.

Так что прикроют вас в случае чего, не бойся. Да и слишком далеко мы заходить тоже не будем, каждое… ммм… сомнительное с точки зрения законодательства мероприятие будем просчитывать и планировать заранее. Ну, как тебе?

С белоснежного теплохода доносилась веселая музыка. Присмотревшись, Горлов сумел прочитать название судна: «Константин Симонов». Русский человек и советский (или все-таки русский? кто отличит?) патриот. «Живые и мертвые», «Солдатами не рождаются». «Жди меня» – подлинный символ веры, с которым русский народ ломал страшнейшую в своей истории войну и побеждал тех, кого никто не мог победить. «В домотканом, деревянном городке, где гармоникой по улицам мостки»… – очень точное описание Костромы. Или любого другого старинного маленького города. Не помню это стихотворение целиком, нет.

– Забыть слово «русский», говоришь? – усмехнувшись, спросил он своего ученика. – Вот тебе урок толерастии, политкорректности и мультикультурности. Считай, загибай пальцы.

 

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди,

 

Как слезы они вытирали украдкою,

Как вслед нам шептали: «Господь вас спаси!»

И снова себя называли солдатками,

Как встарь повелось на великой Руси.

 

Слезами измеренный чаще, чем верстами,

Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:

Деревни, деревни, деревни с погостами,

Как будто на них вся Россия сошлась,

 

Как будто за каждою русской околицей,

Крестом своих рук ограждая живых,

Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся

За в Бога не верящих внуков своих.

 

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина –

Не дом городской, где я празднично жил,

А эти проселки, что дедами пройдены,

С простыми крестами их русских могил.

 

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою

Дорожной тоской от села до села,

Со вдовьей слезою и с песнею женскою

Впервые война на проселках свела.

 

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,

По мертвому плачущий девичий крик,

Седая старуха в салопчике плисовом,

Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

 

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?

Но, горе поняв своим бабьим чутьем,

Ты помнишь, старуха сказала: «Родимые,

Покуда идите, мы вас подождем».

 

«Мы вас подождем!» – говорили нам пажити.

«Мы вас подождем!» – говорили леса.

Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,

Что следом за мной их идут голоса.

 

По русским обычаям, только пожарища

На русской земле раскидав позади,

На наших глазах умирают товарищи,

По-русски рубаху рванув на груди.

 

Нас пули с тобою пока еще милуют.

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я все-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился,

 

За то, что на ней умереть мне завещано,

Что русская мать нас на свет родила,

Что, в бой провожая нас, русская женщина

По-русски три раза меня обняла, –

 

прочитал он вполголоса, сбиваясь и запинаясь. То ли от забывчивости, то ли от волнения.

Антонов молчал. Потом кашлянул, закурил.

– Да, сильно…

– Этого русо-фашистского поэта, Симонова, твои дети уже знать не будут, Сережа. Как и многого другого, о чем в школе уже не говорят. Так что ты сам рассказывай.

– Буду рассказывать. Спасибо тебе, сенсей. Ну, ты как? Участвуешь?

Степан Игнатьевич поднялся на ноги и потянулся.

– Участвую.

 

Бродя по библиотечным сайтам, случайно нашел форум «антикопирастов». Вы только послушайте этих болванов, что они говорят и пишут!!! Мол, писатель должен зарабатывать себе на жизнь циклевкой полов, по вечерам, ночам и выходным ваять нетленки и выбрасывать их в свободный доступ. Никто из великих не зарабатывал литературным трудом. Некрасов жил карточной игрой, еще кто-то жил еще чем-то… Ну, блин! Ну, зла не хватает!!! Да пусть они представят себе – кого? – да Высоцкого хотя бы, Высоцкого, зарабатывающего на хлеб – где? кем? – на заводе, токарем, а чо, чем плохо, и советской эпохе созвучно…; так вот, Высоцкий отпахивает на заводе смену с 8 до 17, едет на трамвае (метро) в театр на Таганке и отыгрывает там Гамлета с 18.30 до 22.00; снова трамвай (метро) – дома, в коммуналке или в общаге, пожрал, дождался очереди – в душ, и с 23.20 до половины четвертого: стихи-песни-гитара, если соседи милицию не вызовут или морду не набьют… Подъем в 6.30, максимум в 7, – и на родной завод. Был бы у нас тогда Жеглов? И был бы тогда тот Гамлет, которого мы видим на черно-белых кадрах таганской кинохроники? И были бы тогда все те песни, которые мы знаем, помним и поем?

Откуда это пришло? Где-то в глубине души у людей укоренилось странное убеждение, что искусство – это что-то несерьезное, то, чем заниматься может любой. Петь песни. Рисовать картины. Писать книги. Играть на сцене или в кино. И что получать деньги за эти малопочтенные и шутовские занятия вроде бы как и не надо. За циклевку полов, сверление зубов, пустоговорильню в суде, протирание штанов (юбки) в офисе, кручение баранки и т.д. – за все это получать и платить хорошо, годно и правильно. А за написание книги – неправильно. Ну как же, ведь книгу ты пишешь, реализуя сам себя, увлеченно, а в офисе сидишь или баранку крутишь неохотно, из-под палки, со скрежетом зубовным.

Ты же Творец! Ты творишь, повинуясь той глубинной силе, которая заставляет тебя творить! Сотворил, выплеснулся, самореализовался, - и успокойся. Подари свое творение людям и предайся следующему акту творчества. Хе-хе. Сидя в душном и пыльном кабинете, возбуждая свежие исполнительные производства, отбрехиваясь по телефону от взыскателей, должников, Управления, таскаясь по адресам должников, я, может, тоже самореализуюсь, почему бы и нет? Я извращенец и мазохист, получаю кайф от этого. Может, мне тоже прикажете не получать зарплату, а деньги на прокорм семьи и себя самого изыскивать, сторожа автомобили на платной парковке под путепроводом?
Кто сказал, что работа обязательно должна быть неприятна и ненавистна? Кто сказал, что зарабатывать тем, что приносит радость, ну или по крайней мере не вызывает тошноты и отвращения к жизни – аморально?

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

 

Парк «На Никитской» – одно из любимых мест отдыха костромичей, обремененных потомством. Детишкам здесь нравится: горки, домики, фигуры мультяшных героев, фонтаны, паровозик, карусели… Родителям тоже нравится, хотя бы потому, что, как это ни удивительно, но далеко не за каждое детское развлечение в этом парке дерут деньги. Например, площадки с горками, домиками и качелями доступны совершенно бесплатно. А еще здесь есть вполне съедобные шашлык и пицца, холодное пиво, беседки и столики на открытом воздухе и громкая музыка. Хотя музыки лучше бы не было. Тупая попса, заглушающая ребячий смех – что может быть отвратительнее? Но в целом, если не придираться слишком сильно, парк «На Никитской» – вполне годное место, где царит межвозрастная гармония; заведение, где и взрослые и дети легко находят увеселения по душе.

Ранним субботним утром на обширную стоянку возле парка зарулил «Ниссан-Мурано». Из автомобиля вышел мужчина средних лет в белой футболке, синих джинсах и сандалиях из коричневой кожи великолепной выделки. Глаза и добрая половина лица мужчины скрывались за солнечными очками. Взяв с заднего сиденья и повесив на плечо сумку на ремне, мужчина нажал на кнопку пульта сигнализации. «Мурано» мигнул, крякнул и встал на охрану.

Спустившись по пяти ступенькам, мужчина быстрым шагом прошел по короткой аллее и вступил на открытую площадку, уставленную пластиковыми столиками. Усевшись за один из них, он подтянул к себе пепельницу, сделанную из разрезанной пополам жестяной банки из-под «Пепси-Колы», вытащил из сумки пачку сигарет и зажигалку и закурил. Выпустил длинную струю дыма, нажал клавишу мобильника и посмотрел на дисплей. 8:53. Как всегда, он приехал задолго до назначенного времени. Помнится, много лет тому назад его научный руководитель говорил ему:

– Учись управлять своим временем, Стас. От того, что ты явишься на полчаса или час раньше, лучше о тебе думать не будут, скорее, наоборот. Сделают вывод о твоей неорганизованности. Да и ты тоже за целый час бездельного ожидания измаешься весь, и к началу серьезного разговора подойдешь с абсолютно пустой головой и усталый.

Двадцатитрехлетний Стасик Григорьев не возражал. Его научному руководителю, легендарному мэтру, патриарху и столпу, Семену Дмитриевичу Коронатову, вообще мало кто осмеливался возражать во всем «технологе». Доктор экономических наук, профессор, воспитавший не один десяток сильных ученых, Семен Дмитриевич умел внушить к себе уважение и почтение. Питомцы Коронатова трудились на всей территории бывшего СССР и за его пределами практически во всех отраслях промышленности, хотя были они по специальности экономистами текстильного производства. К их числу принадлежал и Станислав Андреевич Григорьев, так и не научившийся эффективно управлять своим временем. Впрочем, самоорганизация высшего порядка осталась единственным навыком, который Семен Дмитриевич не сумел привить своему ученику; всем остальным Станислав Андреевич овладел блестяще, что и подтвердила успешная защита кандидатской диссертации. Ни одного черного шара.

А потом вдруг неожиданно грянул развал Союза, на научной карьере пришлось поставить жирный крест и начать заниматься экономикой не в теории, не в тихом кабинете ученого, не в читальном зале Крупы, а на практике, в бурных волнах стихийного российского рынка и неистового предпринимательства, вырвавшегося на свободу из подполья.

Получилось, в принципе, неплохо. Бурные волны девяностых, изрядно пошвыряв Станислава Андреевича, наконец, все-таки выбросили его живым и здоровым на берег в виде одной из первых в Костроме частных аудиторских фирм. Трудоустройство Григорьева в эту фирму совпало с золотым временем: накосившие бабла московские и питерские бандиты с коммерсантами в массовом порядке начали примерять роли инвесторов, осваивать экономический потенциал глубинки, иными словами, – скупать в регионах дышащие на ладан и уже умершие производственные предприятия. Спрос на аудиторские услуги резко подскочил, а поскольку фирма, в которой работал Григорьев, по праву считалась лучшей в Костроме, а сам Григорьев – лучшим аудитором, он за шесть лет заработал сумму, о какой и мечтать не мог, останься он институтским преподавателем. Или даже завкафедрой. Вот декан, пожалуй, мог бы поспорить с ним своими доходами, но многие ли дорастают до декана в тридцать шесть лет?

Клиенты «Волга-Аудита» азартно скупали Костромскую область. Их интересовало все: судиславские сыры, кологривские леспромхозы, мантуровские и буйские мясокомбинаты, пропускная способность шарьинского железнодорожного узла… Все, способное дать прибыль, привлекало к себе внимание новых инвесторов. Станислав Андреевич практически не вылезал из командировок, и в них его нередко сопровождали юрисконсульт или бухгалтер клиента. А эти самые юрисконсульты или бухгалтеры, опять же нередко оказывались молодыми и весьма симпатичными женщинами, не обремененными излишними моральными принципами и не страдающими избытком преданности далеким московским или петербургским мужьям. Если они у них, конечно, имелись, эти самые мужья… По кольцам на пальцах женщины ведь ничего с уверенностью сказать нельзя.

Ну а дальше все было банально и элементарно. Одна приятная командировочная интрижка следовала за другой. После очередной такой командировки Марина нашла в кармане рубашки мужа красный накладной ноготь.

– Доброе утро!

Он вздрогнул, очнувшись от воспоминаний, и поднял голову. Рядом с его столиком стояла стройная официантка; улыбаясь, девушка прижимала к груди пачку меню в красивых кожаных обложках.

– Доброе утро, – улыбнулся он в ответ.

– Будете что-нибудь заказывать?

Станислав Андреевич снова ткнул пальцем в лежащий на столике телефон – 9:22. До появления Марины еще сорок минут, а, учитывая ее привычку долго собираться, что-то обязательно забывать, возвращаться, – она появится не раньше, чем через час. Можно смело заказывать завтрак, хотя особого аппетита нет.

– Пожалуй, – сказал он девушке. – Принесите мне салатик, что-нибудь горячее… Яичница есть у вас?

– Да, – кивнула официантка.

– Значит, яичницу из двух яиц с колбасой, стакан томатного сока, два кусочка черного хлеба и кофе.

– Это все?

– Пока да.

– Салат какой желаете? «Морской», «Цезарь», «Оливье», «Восточный», «Гранатовый браслет»?

– Давайте «Оливье». Хотелось бы, чтобы он был не из вчерашних запасов.

– Ни в коем случае, – очаровательно улыбнулась девушка и удалилась, плавно покачивая бедрами. Он одобрительно посмотрел ей вслед. Хорошая девушка. И тут же одернул себя: не забывай, за чем ты здесь сегодня.

Реакция тещи оказалась неожиданной для него:

– Хочу, чтоб ты знал, Стасик. Я Маринку не одобряю, мы с ней целую ночь ругались. Ну подумаешь, вильнул мужик налево разок, да если даже и не разок! Эка невидаль, с кем не бывает! Семью не разрушил, к другой бабе не ушел, детей от нее не заимел…

Теща была громогласна и категорична. Марина же замкнулась в молчании, молча подала заявление о разводе, молча собрала вещи и уехала вместе с дочкой на съемную квартиру. Поддержку, оказываемую матерью зятю, она расценивала как предательство.

Станислав Андреевич делал все, чтобы спасти семью. Просил прощения и стоял на коленях. Клялся и божился, что больше никогда не поедет ни в какие командировки. Жена, однако, была неумолима.

– Предавший один раз предаст снова, – сказала Марина. – Тем более, что я и не уверена в том, что это произошло лишь однажды.

– Что мне сделать, чтобы ты поверила? – раздраженно спросил тогда Григорьев. – Расписаться кровью? Поцеловать крест? Положить руку на Библию, или на Конституцию?

– Я рада за тебя, что ты еще можешь шутить, – ледяным тоном отчеканила Марина. – Мне совсем не смешно.

И сделала все по-своему. Брак был расторгнут, и даже пространные речи толстой тетки-судьи, по-матерински увещевавшей Марину: «Одумайтесь… Посмотрите, какой муж-то у вас хороший… С такими ли еще живут… Ну, оступился случайно, ну простите вы его… О ребенке подумайте…» – не произвели на нее никакого впечатления.

Вопросы раздела имущества разрешились как-то сами собой, никто из супругов (теперь уже бывших) не уделял им особого внимания. Станислав Андреевич остался в квартире, доставшейся ему от родителей. Марина, не желая жить под одной крышей с матерью, оправдывающей совершенное зятем преступление, сняла для себя и дочери «однушку» в Давыдовском. В семье на тот момент было два автомобиля – «Дэу-Матиз» и «Шкода-Октавия». Разногласий по поводу их дележки не возникало, каждый остался при своей машине.

Станислав Андреевич решил, что самое мудрое в сложившейся ситуации – запастись терпением и подождать. Жить с мужем, получающим зарплату в шестьдесят с лишним тысяч и жить одной: как ни крути, а это две большие разницы и серьезное испытание для женщины. Пройдет два месяца, ну три, ну полгода (это уж самый максимум!), и уставшая от самой невыносимой в мире бытовухи, бытовухи безденежья, жена сменит наконец-то гнев на… Ну если не на милость, то хотя бы на более здравое и спокойное отношение к ситуации. И наступит примирение или видимость примирения.

Умудренная житейским опытом теща ждала такого же финала.

Их ожидания были посрамлены.

Марина извлекла из обувной коробки с документами пожелтевший от времени диплом парикмахера-универсала и с первой попытки устроилась на работу в недавно открывшийся салон красоты, расположенный поблизости от ее нового дома в Давыдовском. Уже спустя два месяца она стала популярна среди клиенток салона, на нее записывались, она выезжала на дом. Зарабатывала Марина неплохо, не шестьдесят тысяч в месяц, конечно же, но до половины этой суммы в успешные месяцы она дотягивала. Правда, семь тысяч приходилось отдавать за квартиру. Львиная доля от оставшихся денег тратилась на текущее жизнеобеспечение семьи и не в последнюю очередь – на потребности и развлечения дочки. На себя, любимую, у Марины оставалось совсем немного, в разы меньше, чем она могла позволить себе потратить раньше, когда жила с мужем. Но, несмотря на это, Марина наслаждалась вдруг обретенной верой в себя, своей такой неожиданной свободой и независимостью. Она гордилась победой. Алименты со Станислава Андреевича она не взыскивала. Принципиально. Спустя четыре месяца после развода, заехав с дочерью в гости к бабушке, Марина получила от нее пластиковую карточку и конверт с ПИН-кодом:

– Это Стасик тебе просил передать. Там почти сто тысяч, он каждый месяц добавлять будет. Доченька, милая, прошу тебя, одумайся уже! Такой мужик долго бесхозным не заваляется, его мигом к рукам приберут…

Марина позвонила ему в тот же вечер, сдержанно поблагодарила за карточку и заверила, что будет тщательно хранить все чеки, с тем чтобы Станислав Андреевич в любое время смог проверить, на что тратились деньги. Но все попытки Григорьева встретиться с ней или с дочкой Марина пресекала резко и решительно. В этой яростной и злобной непримиримости ее поддерживали закадычные подружки, в глубине души считающие ее дурой и облизывающиеся на брошенного обеспеченного мужика.

Устав от безуспешных попыток добиться встречи и общения с собственным ребенком, Станислав Андреевич обратился в суд.

С момента расторжения брака и по сей день бывшая супруга лишает меня общения с ребенком, не позволяет видеться с ней…

Согласно ст. 66 Семейного кодекса, родитель, проживающий отдельно от ребенка, имеет право на общение с ребенком, на участие в его воспитании и решении вопросов, касающихся образования ребенка. Свою дочь я люблю, хочу общаться с ней, заботиться о ней, мне далеко небезразлично, как моя дочь растет и развивается…

Своими действиями Ответчица фактически лишила меня возможности нормально осуществлять предусмотренные статьями 63 и 64 СК родительские права и обязанности…

Мои неоднократные попытки мирно договориться с Ответчицей и выработать некие приемлемые для нас обоих правила моего общения с дочерью успеха не имели, наталкиваясь на категорический (и ничем не обоснованный) протест со стороны Ответчицы. В подобных случаях Семейный кодекс предписывает передавать спор на разрешение суда…

На основании изложенного, руководствуясь ст. 66 СК РФ, ст. 424 ГПК РФ, прошу суд обязать Ответчицу предоставить мне возможность общения с дочерью еженедельно по воскресеньям с 10:00 до 20:00.

Суд полностью встал на его сторону, но время общения почему-то сократил и перенес с воскресенья на субботу.

– Как ты думаешь, почему? – спросил Станислав Андреевич штатного юрисконсульта «Волга-Аудита».

– По времени ничего не скажу, не знаю, это надо практику по семейным делам смотреть и спрашивать тех, кто с такими делами постоянно работает, – ответил тот. – А насчет дня недели есть одно соображение, и то не юридическое, а, так сказать, общечеловеческое… Видишь ли, судьи, как правило, довольно неплохо разбираются в людях. Судья увидела, что ты действительно дорожишь ребенком и хочешь общаться с ней. То есть встреча с дочерью – для тебя это будет сильная эмоция, встряска. В течение этих нескольких часов ты будешь счастлив. Потом дочь уедет с матерью домой, ты останешься один. Еще одна встряска, теперь уже негативная. Ну а как у нас мужики привыкли реагировать на негативные встряски? Судья дает тебе вечер субботы, ночь и все следующее воскресенье, чтобы ты успел нажраться, опохмелиться, и в понедельник утром появился на работе, как огурец. Я так думаю.

Он тогда от души посмеялся над остроумным толкованием решения, предложенным юрисконсультом. Но, как известно, в каждой шутке есть доля шутки… Посмотрим, как он будет себя чувствовать вечером, подумал он, допивая кофе и закуривая, может, действительно захочется надраться до полусмерти…

Парк постепенно наполнялся посетителями, столики на открытых площадках и в увитых жимолостью беседках занимали компании из оживленных людей, предвкушающих приятный отдых, заслуженный мучениями минувшей трудовой недели.

По дорожкам и аллеям начали курсировать мамаши с колясками, перед дневным сном насыщая организмы своих отпрысков кислородом. С дикими воплями носилась детвора постарше. Паровозик с двумя вагончиками-прицепами на «жигулевских» колесах сделал первый круг. Потянуло запахом шашлыка. Выходной день уверенно набирал обороты.

Затесавшийся в праздную, ярко одетую толпу человек в синей милицейской рубашке с погонами и черных шерстяных брюках с голубым кантом выглядел нелепо. Инородное тело. Его с интересом рассматривали, его провожали взглядами.

Дима чувствовал себя неловко. Он долго колебался: надевать форму или нет, но в конечном итоге все-таки решил надеть. Он надеялся, что официальный вид поможет ему уболтать Григорьева забрать исполнительный лист и в дальнейшем встречаться с женой и дочерью сугубо частным порядком, без участия ФССП.

Игнорируя пристальные и не очень-то доброжелательные взгляды гуляющего люда, он остановился около фонтана и неспешно закурил сигарету. В этот момент зазвонил его телефон.

– Дмитрий Васильевич, я вижу вас, – это был Григорьев. – Я здесь, за столиком под зеленым зонтиком.

Дима повернулся вправо и увидел сидящего за столиком рослого человека в белой футболке. Человек призывно махал рукой над головой. Дима направился к нему.

– Ну, Дмитрий Васильевич, вы точнее короля. Секунда в секунду, не то что я. Присаживайтесь.

Они сели. Станислав Андреевич сочувственно посмотрел на Диму.

– Как вы только держитесь в такую погоду в этой одежде?

– Работа есть работа.

– Я себя прямо обязанным или виноватым, что ли, чувствую… Холодного пива?

Дима улыбнулся и стряхнул пепел в «пепсикольную» пепельницу.

– Работа. Руль. Как-нибудь в другой раз. Марина Борисовна не звонила?

– Нет пока. Дадим ей еще несколько минут?

– Запросто. – Дима вытянул из кармана брюк носовой платок и вытер вспотевшие руки, шею и лоб.

Повинуясь жесту Станислава Андреевича, девушка-официант притормозила у их столика.

– Два бокала воды со льдом, будьте добры.

Девушка стрельнула глазами на Диму, на рубашке которого уже начали проступать темные пятна, понимающе улыбнулась и убежала.

Она вернулась через несколько минут с подносом, сплошь заставленным пивными кружками, вазочками с мороженым и стаканами с соком. Из всего этого великолепия на их долю досталось только два бокала с водой, щедро сдобренной ледяными кубиками. В воду зачем-то были вставлены пластиковые соломинки, а на края бокалов пристроены дольки лимонов. Со стороны посмотреть – и не простая вода вовсе, а какой-то модный коктейль на основе прозрачных напитков. Смесь водки с текилой, например. Дима отпил глоток, но легче от этого ему не стало. Мельком бросил взгляд на часы – однако, пора бы уже Марине Борисовне появиться…

– Сколько? – поинтересовался Станислав Андреевич.

– Двадцать минут одиннадцатого. Может, позвоните жене. Вдруг она не придет, и мы напрасно здесь паримся?

Станислав Андреевич, вытянув шею, напряженно всматривался в глубину аллеи.

– Не напрасно. Вон они идут, я их вижу.

Дима обернулся. К ним быстрым, энергичным шагом подходила женщина, держащая за ручку маленькую девочку лет четырех-пяти. Раздраженный неудобной формой, жарой и потерянным субботним отдыхом, Дима задолго до встречи настроился по отношению к должнице очень недоброжелательно. Теперь его недоброжелательность постепенно исчезала. Удивляясь сам себе, Дима неловко выбрался из глубоко пластикового кресла-ковша, готовясь встретить даму стоя, как того требовали правила хорошего тона. Станислав Андреевич тоже поднялся.

Перед их столиком остановилась приятная молодая женщина среднего роста, с коротко и рвано подстриженными темно-русыми волосами. Спортивная, подтянутая, с минимумом косметики на лице, она прямо-таки излучала здоровье и отличное настроение. Под стать матери была и дочка в легком бледно-розовом платьице, белых носочках с оборками и желтых сандаликах. Малышка смотрела на взрослых огромными чистыми глазами и улыбалась.

– Здравствуйте, мужчины, – мило улыбнувшись, произнесла Марина. – Вы нас заждались, наверное?

– Не особо заждались, – ответил Григорьев. – Хотя можно бы и поскорее. Ты, Марина, верна себе.

Ни криков, ни взаимных упреков, ни скандала с первых же слов. Ничего того, что обычно сопровождает встречи бывших супругов. Красивая мама, симпатичный малыш, отец семейства добродушно ворчит, беззлобно журя их за опоздание. Идиллия семейной жизни. Что ж, подумал Дима, тем лучше. Если все будет идти тихо и мирно, ему не составит никакого труда убедить чету Григорьевых проводить свои будущие встречи без его скромного участия…

Даша подбежала к отцу, он подхватил ее на руки и поцеловал.

– Ой, папа, – возбужденно затараторила девочка, – мне сегодня снились драконы страшные!

– Страшные?

– Нет, дракончики маленькие, добрые. А еще цветочки с глазами, красные, розовые. А еще папа, и мама, и Настя моя снилась. А тебе крокодил страшный снился?

– Что-то не припомню, – ответил Станислав Андреевич, ласково проводя рукой по блестящим, нагретым солнцем волосам дочери. – Марина, надо какую-нибудь шапочку надеть. У нее голова горячая.

– На, попробуй. Может, у тебя получится.

Она порылась в сумке, извлекла из нее белую панамку и протянула мужу.

– Не хочу панаму, – решительно заявила Даша.

– Дашук, надо. – Тон Григорьева был требователен и строг. – Посмотри все, детки в панамках. Если не наденешь, головка болеть будет.

С этими словами он одной рукой нахлобучил панаму на макушку ребенка и расправил. Даша не протестовала. За жестокостью тона и суровостью слов ребенок все равно чувствует любовь. И все понимает, как надо.

– Папина дочка, – вполголоса сказала Марина, обращаясь к Диме. – Она его всегда лучше слушалась. И продолжила уже нормальным голосом: – Ну-с, гражданин начальник, что будем делать?

– Дмитрий Васильевич, Марина, – обернулся к ним Станислав Андреевич. – Мы идем на карусели. Вы с нами?

– Нет, – ответила Марина. – Погуляйте пока сами, мы с Дмитрием Васильевичем здесь посидим, в теньке.

Григорьев неспешным шагом двинулся к кассе. Девочка в белой панамке прыгала вокруг отца, как игривый котенок.

– Сядем, – предложила Марина и опустилась на стул. Дима сел напротив и снова припал к запотевшему бокалу с водой. Марина смотрела на него с доброй усмешкой.

– Не жаль вам так себя мучить? – поинтересовалась она. – На улице тридцать два градуса жары, а вы в рубашке с синтетикой и шерстяных брюках.

– С чего вы взяли, что это синтетика? – хмыкнул Дима. – Чистейший хлопок.

– Рассказывайте. Могли бы в нормальной одежде прийти, никто бы не обиделся.

– Хотел выглядеть официально. Как и подобает служителю закона.

– Что ж это за официальный вид без головного убора? У меня, знаете ли, родной дядя – капитан МЧС, так что правила ношения форменной одежды я знаю…

– Нам позволительно без него обходиться.

– Как же вы честь отдаете? К пустой голове руку прикладываете?

– А мы ее и не отдаем. Жизнь – Родине, честь – никому… – Дима раскрыл папку и вытащил из нее бланк совершения исполнительных действий.

– Что это? – спросила Марина, подозрительно глядя на бумагу.

– Обыкновенный процессуальный документ. Сейчас я напишу здесь, что гулял вместе с вашим семейством с десяти до шестнадцати часов, как это и предписывается нам в исполнительном листе…

– Вы что, в самом деле с нами до четырех часов будете? – Всем своим видом Марина выражала недоверие.

– Да Господь с вами, Марина Борисовна, нет, конечно. У меня тоже семья есть, меня моя собственная дочка ждет… Акт исполнительных действий заполним, вы со Станиславом Андреевичем распишетесь, и я откланяюсь. – Он извлек из папки ручку и начал писать, продолжая по привычке бормотать себе под нос: – И смею надеяться, что следующее свидание, через неделю, вы сможете провести без моего участия. – Он поднял голову: – Что это вообще за мода такая – не давать отцу видеть своего собственного ребенка! Довели дело до суда…

– Я была очень зла на Станислава. И хотела ему как-нибудь досадить.

– Я вам сейчас один умный вещь скажу, но только вы, пожалуйста, не обижайтесь… Что бы там ни происходило между вами, ребенок ни при чем и страдать не должен. – Он усмехнулся. – Вот уж не думал, что такие речи придется говорить не опустившемуся алкашу, а красивой и успешной девушке…

– Ну спасибо, Дмитрий Васильевич. С алкашом-алиментщиком меня сравнили. Благодарю.

Дима снова уткнулся в бумажку. Потом устыдился своего малодушия, поднял голову и встретился с глазами Марины, в которых плясали веселые смешинки.

– Ну, а что тут поделаешь, если своим поведением вы действительно уподобили себя не самым лучшим людям? Не знаю и знать не хочу, что случилось у вас с мужем, но мстить ему за счет дочери… Не дело. Может, вам к психологу следовало бы сходить?

Марина молчала. Она снова вспоминала жгучую, невыносимую обиду после обнаружения неверности мужа… Ненависть, перерастающая в отвращение… Отвращение, постепенно сменившееся безразличием и желанием забыть, забыть, забыть…

Но забыть не получилось. Станислав, с такой настойчивостью добивавшийся встреч сразу после развода, вскоре перестал донимать ее телефонными звонками и сообщениями. Он как будто исчез из ее жизни, но Марина постоянно чувствовала, что муж близко, рядом. Сумма на карточке, которую он передал ей, стремительно росла. Судя по размерам взносов, Станислав переводил на нее явно больше половины зарплаты. Из почтового ящика Марина регулярно извлекала билеты на цирковые представления и в кукольный театр. А когда прошлой осенью Дашка простудилась, он примчался к ним в Давыдовский с двумя пакетами, набитыми фруктами и соками, огромным белым медведем и тремя дисками с мультиками… Как он узнал? Или мать ему сообщила, или из садика позвонили.

Кроме того, Марина располагала довольно точной информацией о том, какой образ жизни ведет ее муж-холостяк. Он был подвижническим, другого слова подобрать она не могла. Насколько ей было известно, обретя неожиданную свободу от семейных уз, Станислав Андреевич не пустился во все тяжкие, как это сделали бы многие мужчины на его месте; нет, он много работал, по-прежнему мотаясь по командировкам, вот только командировки были несколько иного рода. Вместо районных городов, теперь он ездил в основном в Москву, Питер и Ярославль, занимаясь не только выполнением разовых заказов, но и усиленно продвигая фирму на тамошние рынки финансовых услуг. Это входило в его обязанности, поскольку теперь он был не просто рядовым аудитором, но заместителем директора и старшим партнером.

Женщин вообще не было в его жизни. Марина располагала абсолютно достоверной информацией о двух (по крайней мере) предпринятых «подругами семьи» попытках пробудить в Станиславе интерес определенного рода. Обе попытки с треском провалились.

А она? Одинокие ночи и дни, наполненные работой, заботой о дочери, решением миллиона бытовых проблем… Утомляло ее это? Конечно! С другой стороны, так живет добрая половина женщин в этой стране, она не единственная, кому выпала участь матери-одиночки.

Очень постепенно в отношении Марины к Станиславу Андреевичу произошли качественные изменения. Получив по почте постановление о возбуждении исполнительного производства, к которому прилагалось требование судебного пристава-исполнителя «явиться с ребенком на встречу со взыскателем», она от души посмеялась, сама удивляясь своей реакции. Получив такое предписание месяца два или три назад, она взорвалась бы от злости и, разумеется, никуда бы не пошла. И вот она сидит в парке, дочь и муж летают на карусели вровень с кронами деревьев, а забавный и потный судебный пристав-исполнитель старательно царапает ручкой казенный бланк, сочиняя какой-то документ. На душе так легко, спокойно, радостно и… светло, как давно уже не было. Нет, все-таки правду говорят ток-шоу, сериалы и глянцевые журналы: ненависть неконструктивна. Ненавидя и злясь, ты отравляешь собственную душу, портишь в первую очередь свою жизнь.

– Мне не нужен психолог, – сказала она. – Сама разберусь.

– Сами так сами, – покладисто отозвался Дима, заканчивая писать.

Еще раз пробежав глазами написанное, он подтолкнул акт Марине и положил на стол ручку:

– Ваш автограф, пожалуйста.

Марина прочла: «По исполнительному производству № 12716-1433/12-10 от 16.07.2010, возбужденному на основании исполнительного листа № 2-1215/10 от 05.06.2010 Ленинского районного суда г. Костромы в отношении должника Григорьевой М.Б. о понуждении последней к обеспечению возможности общения взыскателя, Григорьева С.А., с дочерью Григорьевой Д.С., 25.04.2006 г.р., составлен настоящий акт совершения исполнительных действий о том, что взыскателю была обеспечена возможность беспрепятственного общения с ребенком в пределах времени, установленного вышеуказанным исполнительным документом».

– Ну и ну, – протянула Марина. – И это вы каждый раз такие акты пишете?

– Если честно, у нас не так уж много таких производств. Если совсем честно – у меня оно такое одно. Первое и, думаю, последнее…

Марина взяла ручку и расписалась.

– С расшифровочкой, пожалуйста. И дату поставьте.

Подбежавшая со всего разбегу Даша уткнулась ей в колени:

– Мама, мамочка!

– Что, маленький?

– Мы с папой… на карусели… а я совсем не боялась, совсем! – она торопилась, захлебывалась словами.

Станислав Андреевич подошел к столику. В руке он держал веревочку от парящего над ним воздушного шарика в форме сердца.

Отдышавшись и справившись с избытком эмоций, Даша продолжала уже спокойней:

– Мама, мы поедем на лошадках кататься? Папа сказал, что поедем, если ты разрешишь!

– Что вы там придумали? Куда еще ехать? Тебе спать через два часа ложиться…

– Я предлагаю на ипподром съездить, – сказал Станислав Андреевич. – У них там есть пони, они катают детей верхом. Можно и на тележке. Свежий воздух, тропинки, мостики. Там же и пообедать можно, а потом я вас отвезу на дневной сон…

– А наша машина? – растерянно спросила Марина.

– Здесь постоит, ничего с ней не будет. Дашка проснется, ты мне позвонишь, я вас сюда привезу – еще разок прокатимся все вместе… Заберете свою машину и поедете домой. Ну, как вам вариант?

– Годится, – по-доброму улыбнулась Марина.

– Ну что, двинулись?

– Станислав Андреевич, – вмешался Дима. – Распишитесь, пожалуйста.

Григорьев, не глядя, подмахнул акт.

– Огромное вам спасибо, Дмитрий Васильевич. Вы с нами, я полагаю?

– Нет уж, увольте. Я вижу, что все у вас идет хорошо, и помощь органов принудительного исполнения вам совершенно не требуется. Если в моем присутствии на вашей встрече через неделю будет необходимость, – вы знаете, как меня найти…

– Думаю, что мы сами справимся. Правда, Марина?

– Не знаю, не знаю, – Марина лукаво улыбнулась. – Посмотрим… Ты за столик заплатил?

– Да, мы с Дашей заплатили. – Он взял со стула сумку и повесил ее на плечо.

Отличная семья. Просто отличная.

– Я провожу вас, – предложил Дима, и они неторопливо пошли по аллее к выходу из парка.

Взрыв прогремел, когда они миновали ворота и сделали десяток шагов по направлению к стоянке, на которой стоял «Мурано» Григорьева. Не успев испугаться, Дима с удивлением увидел в воздухе объятую пламенем «девятку». Машина на секунду зависла, а потом с грохотом обрушилась вниз. Потом Дима понял, что он лежит на спине. Григорьев и Даша, шедшие немного впереди, лежали в двух шагах от него. Потом он ощутил боль от осколков, доставшихся на его долю. Стоянку затягивал густой черный дым.

Оглушенный Станислав Андреевич на четвереньках подполз к неподвижно лежащей на асфальте дочери. Ее личико, секунду назад живое, веселое и улыбающееся, было неподвижно, уголки губ опустились вниз. Розовое платьице залито кровью. Не чувствуя боли в своих иссеченных осколками руках, он схватил Дашу, приник ухом к ее груди. Крики людей и верещанье автомобильных сигнализаций заглушали все… Дрожащим пальцем он дотронулся до шеи ребенка, пытаясь ощутить биение пульса.

– Она дышит, – послышался хриплый голос. Рядом с ним на коленях стоял судебный пристав-исполнитель, по его лбу стекала струйка крови, правая щека изуродована глубокой раной, форменная рубаха порвана в нескольких местах. Глаза пустые, бессмысленные, как стеклянные. – Дышит, неужели вы не видите?

– «Скорую»… вызывай… машину… – прорычал Григорьев, не отводя глаз от дочери, с трудом разжимая сведенные судорогой челюсти.

«Мурано» больше нет. Уходят драгоценные секунды.

– Моя машина с той стороны парка, – проговорил Дима. – Бежим.

Григорьев подхватил Дашу, поднялся на ноги и бросился бежать, выписывая восьмерки и спотыкаясь. Дима поднял бесчувственную Марину и побежал следом за ним по центральной аллее. Бледные лица людей, черные точки глаз. Крики, крики, крики… Тяжело дышать, дым… За его спиной ударил еще один взрыв – еще кто-то остался без автомобиля.

– Надо откатить машины! – прокричал высокий мужчина в черной майке-сеточке и шортах. – Они так и будут взрываться!

Он рванул к стоянке, еще несколько мужчин побежали за ним.

Вот и небольшой пятачок возле северного выхода, машин здесь обычно немного, все паркуются у главных ворот. На подгибающихся ногах Дима добежал до своей «шестерки», упал на колени, положил Марину на асфальт. Дрожащей рукой вытащил из кармана ключи, уронил их, поднял, открыл водительскую дверцу, дотянулся до кнопки замка задней двери, затолкал Марину на заднее сиденье… Голова женщины свесилась почти до пола машины.

Сев за руль, он отщелкнул замок пассажирской двери, рядом с ним плюхнулся Станислав Андреевич с Дашей на руках.

«Подсос». Педаль сцепления нажата «до полика», как учили в автошколе. Ключ на старт. Машина заводится, стрелка тахометра моментально уходит за две с половиной тысячи оборотов. Температура двигателя – меньше пятидесяти градусов. Если ехать прямо сейчас и без «подсоса», машина будет дергаться и глохнуть. Коллеги смеются и подшучивают над Димой, когда он прогревает свою «ласточку» даже сейчас, в тридцатиградусную жару… Чтобы нормально ехать, надо греть мотор в течение пяти-семи минут, не меньше… Но сейчас никак…

Дима стер кровь со лба, опустил глаза. Располосованная ткань рубашки, глубокие царапины на груди и животе сочатся кровью. Глубоко вздохнул – ребра вроде целы, ничего серьезного. Из щеки хлещет обильно, не сотрешь. Да и неважно это, не в глаза хлещет, ехать не помешает. Теперь на все плевать, теперь существуют только маленькая девочка и ее мама.

Утопив кнопку «подсоса» до середины, Дима довел двигатель до полутора тысяч, включил заднюю передачу, развернулся и выпрыгнул на Никитскую.

– Давай, родная, – прошептал он машине. – Ты сможешь, ты же Элеонор…

Дальний свет, «аварийка». Семьдесят, восемьдесят. Светофор! С воем клаксона Дима вылетел на встречную полосу, обошел замершие машины и вернулся в свой ряд, разминувшись со «скорой», поспешающей к парку. Еще одна «скорая»! Еще одна!

– В областную гони, – коротко сказал Станислав Андреевич, гладя дочку по голове и не замечая слез, заливающих его лицо.

Дима кивнул, не отрывая глаз от дороги. Сейчас свернем на Сусанина, вверх до перекрестка с Калиновской, направо и прямо по проспекту Мира, прямо, прямо…

– Твою ж мать!!!

Гаишник выскочил на дорогу, энергично машет жезлом, а его напарник – обнаженным «макаром». С визгом шин и заносом Дима останавливается в двадцати метрах от того места, на которое ему указывают. Мимо с воем сирены проносится пожарная машина.

Гаишники подбегают, первый рывком открывает димину дверь и хватает его за шиворот, тащит на себя:

– На землю, сука!.. – и видит погоны, кровь, тело женщины на заднем сиденье, окровавленную девочку на руках отца… Две минуты назад по рации сообщили о взрыве в парке отдыха…

– Ты оттуда?!

– Оттуда!

– Что с ними? Сильно ранены?

– Не знаю, ребенок дышит, но без сознания. Мать вроде бы тоже.

Второй гаишник засовывает пистолет в кобуру, открывает заднюю дверь, лезет в салон, проверяет пульс у Марины:

– Жива!

– Куда тебе надо? Будем сопровождать.

– В областную.

– Ясно. Держись на хвосте.

Мигая «люстрой», гаишная «десятка» пристраивается перед Димой. Теперь главное – не отставать. Включается сирена. Газ в пол.

Марина пришла в себя по дороге. Странно, но истерики у нее не было. Она приподнялась на локте и прерывающимся голосом спросила:

– Стасик, что с ней?

– Дышит, – ответил Станислав Андреевич. – Все будет хорошо, любимая.

 

Выйдя из больницы, Дима закурил, глубоко вдохнул дым, достал телефон. 15:18. Забинтованные кисти рук плохо гнулись. С трудом выбрав в меню, нажал кнопку вызова. Жена ответила сразу.

– Малыш, я еду. Я тебя люблю, – правая половина лица как будто закаменела, как это бывает после похода к стоматологу. Шов наложили быстро, под местной анестезией.

Перед его глазами все еще стояли мужчина и женщина. Закрытая дверь в операционную. Мужчина и женщина – верящие, надеющиеся, любящие. Медленно, с трудом, но прощающие друг друга. Совместно принявшие вызов судьбы.

Он почему-то был уверен: очень скоро этот исполнительный лист будет отозван.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Темнота. В темноте щелкает замок, вспыхивает свет. Маленький кабинетик. Два стола с включенными компьютерами. Третий стол выполняет функции шкафа – завален папками.

Он подходит к своему столу, включает компьютер. Пока разгорается дисплей, снимает куртку и бросает ее на пустующий стул коллеги. Под курткой обнаруживается красивый темно-синий костюм, белая рубашка, галстук сдержанных тонов.

Садится, вводит пароль. Открывает папку «Музик», находит файл «В день прощания», дважды кликает мышкой. Выводит громкость колонок на максимум. Звучит песня.

 

Я из дела ушел – из такого хорошего дела,

Ничего не унес, отвалился, в чем мать родила.

Не затем, что приспичило мне, просто время приспело, –

Из-за синей горы понагнало другие дела.

 

Мы многое из книжек узнаем,

А истину передают изустно:

Пророков нет в отечестве своем,

Но и в других отечествах негусто.

 

Растащили меня, но я счастлив, что львиную долю

Получили лишь те, кому я б ее отдал и так.

Я по скользкому полу иду, каблуки канифолю,

Подымаюсь по лестнице и прохожу на чердак.

 

ГОЛОС. Вот ты и дипломированный юрист. Поздравляю! Ты все-таки сумел…

ОН. Да, сумел. Со второго захода, во втором вузе, но все-таки допинал. Никто уже в меня не верил…

– Но ты сам верил в себя.

– Да. Временами. А временами все хотелось бросить.

– Останавливался. Семья. Ребенок. Ответственность. Надо зарабатывать.

– Именно так. Деньги и карьера – очень сильная мотивация.

– А теперь бежишь из Службы, не так ли? Дезертируешь, бросаешь коллег?

– Когда-то от кого-то я уже слышал нечто подобное. (Хмыкает.) И вообще, кто ты такой, чтобы меня допрашивать и, тем более, упрекать?

Шарит курсором по экрану, удаляет файлы, папки, некоторые файлы

открывает и просматривает.

– Тихо, мальчик. Я – твой внутренний голос. Alter ego, так сказать.

– Чего тебе надо?

– Поговорить.

– Позвони по бесплатному телефону доверия. Мне некогда.

 

А внизу говорят – от добра ли, от зла ли, не знаю –

«Хорошо, что ушел! Без него стало дело верней».

Паутину в углу с образов я ногтями сдираю,

Тороплюсь, потому что за домом седлают коней.

 

– Разумеется, тебе некогда. Надо спешить жить, делать успех. Однокурсники твои уже собираются у «Славянского». Стоят на улице, курят, не заходят внутрь, хотя столы накрыты и ждут. У всех счастливые лица, все рады. У тебя тоже будет счастливое лицо, когда ты присоединишься к ним.

– А что в этом плохого?

– Да ничего абсолютно. А твоя жена сидит дома с ребенком и радуется за тебя. Ее мечты неопределенны, но приятны. В недалеком будущем она видит себя супругой преуспевающего адвоката или юрисконсульта богатой фирмы или банка, избавленной от денежных затруднений, ведущей достойную, обеспеченную жизнь.

 

Я взлетаю в седло, я врастаю в коня тело в тело.

Конь падет подо мной – я уже закусил удила.

Я из дела ушел, из такого хорошего дела.

Из-за синей горы понагнало другие дела.

 

– Я и сам об этом мечтаю.

– Знаю-знаю, ты часто повторял свои планы и внушил их ей. Она мечтает твоими мечтами.

Молчание. Ровно гудит компьютер, тихо кликает мышка.

Ты всего себя, все силы, что у тебя оставались после работы, отдавал одному – доучиться, получить этот вожделенный диплом, стать профессионалом. В течение последних полутора лет ты не держал в руках никаких книг, кроме юридических. Превозмогая свою ненависть и отвращение к словам «российский», «россияне», ты читал, читал, читал юридическую литературу и периодику. И делал выписки. Тридцать четыре общих тетради с жемчужинами, выловленными в море информации. Заказывал книги через Интернет, бегал на почту получать посылки. Но роскоши постоянно выписывать юридические журналы ты себе позволить не мог. Ты читал их в библиотеке Крупской по выходным, стоически перенося ворчание жены.

Своего добился. Стал специалистом. Честно заработал диплом. Знаешь, своим отношением к учебе ты очень похож на твоего приятеля Щегловского. Он так же упорно зубрил. Кстати, месяц назад он стал мировым судьей, ты не в курсе? Можешь позвонить ему и поздравить… Но это так, к слову.

И теперь ты убегаешь, бросаешь Службу и коллег. А как же присяга?

– Я что, присягал вечно работать за двенадцать тысяч в месяц? Подписывался кровью? Хватит! Служба судебных приставов – кузница кадров, приют неудачников, окошко для выдачи выпускникам трудовых книжек. Остановка на пути к Настоящей Юридической Работе.

– А в чем для тебя критерий настоящей работы? В деньгах?

– В первую очередь. Не я их придумал, но я, как и все, вынужден считаться с их властью. Мне не двадцать лет, я не романтик в розовых очках. Мне нужны деньги. Не миллионы, нет. Нормальный уровень среднего класса – минимум тридцать штук в месяц по нашим провинциальным ценам. То, что платят здесь, эти двенадцать тысяч… Это не деньги даже для холостяка, что уж говорить о семейном человеке. Это просто несерьезно для дипломированного юриста.

– Итак, деньги – главное!

– Не только. Еще хочется испытать давно забытое чувство значимости, нужности своего труда. Того, что своим делом ты приносишь людям конкретную пользу. Кому хорошо от того, что я перебираю здесь бумажки с девяти до шести? Какой прибавочный продукт я создаю?

Смысл жизни непонятен. Закон… Мы служим ему, поминаем его в каждой третьей фразе, имя закона звучит в нашей присяге. Но за этим – пустота. Цифры, бесконечные цифры и статистика – вот смысл и наполнение нашей жизни. Единственный критерий истины. Плановое задание по взысканию сбора – 100%, процент остатка – 25%, степень фактической реализации – 50%. И так далее. Бесконечные ряды цифр, таблиц и формул. Зачем на этой работе юридическое образование? Здесь надо быть бухгалтером, счетоводом, статистиком. Человек-калькулятор без души и сердца, вычислительный автомат. Мы в меру сил и умения мухлюем с отчетами, приписываем, недописываем… Неужели это и есть служение Закону? Реальный человек с его проблемами вне нашего внимания и интереса.

Достает из кармана флэшку, подключает ее к компьютеру.

Человек – лишь один из элементов конвейерного процесса прочтения жалоб и сочинения трафаретных отписок. Причем далеко не самый важный элемент.

Работа, лишенная смысла и содержания. Работа, направленная только на одно – пересидеть годы ученичества, набраться опыта, понять, как функционирует эта система, с тем, чтобы в дальнейшем использовать эти знания на благо работодателя или своих клиентов.

– Как мрачно. (Усмехается.) А ведь когда-то ты так хотел эту работу.

Выдвигает ящик стола, перебирает бумаги. Некоторые складывает вдвое и сует во внутренний карман пиджака. Вынимает флэшку, отключает компьютер.

И вот ты уходишь. Заботливо собрав свое творческое наследие. Пригодится. Коллеги еще не знают, что ты бросаешь их. Они ждут твоего возвращения, чтобы сходить в «Гигант» и отметить твой диплом.

Он встает, надевает куртку.

– Да, ухожу, и нечего тут причитать. На дворе – девятнадцатый год капитализма. За идею я не работаю. Я работаю за деньги.

– Но вашу зарплату могут и поднять.

– Верится с трудом. Пусть ждут другие.

Подходит к двери, щелкает выключателем. Свет гаснет.

В темноте звук закрывающейся двери, щелчок замка и удаляющиеся шаги.

 

 

 

 

 

 

 

 

В тексте использованы фрагменты произведений: А.Я. Кодинцева, В. Цоя, Г. Миллера, К. Кинчева, И. Банникова, С. Цвейга, В. Высоцкого, группы «Инь-Янь», К. Симонова.

 

Все события вымышлены. Любые совпадения имен и названий случайны.



[1] Сотрудники отдела организации исполнительного производства.

[2] Предупреждение о неполном должностном соответствии.

[3] Организационно-контрольный отдел

[4] Отдел МТО – отдел материально-технического обеспечения.

[5] Сводное исполнительное производство.

[6] Начальник отдела – старший судебный пристав не вправе издавать распорядительные документы: приказы, распоряжения и проч. Все его организационные решения (распределение участков, график выходов на территорию, передача исполнительных производств и так далее) оформляются протоколами оперативного совещания, которые должны быть подписаны всеми судебными приставами-исполнителями. Иногда бывают ситуации, когда пристав наотрез отказывается от подписания протокола, положения которого его не устраивают… И тогда начинаются конфликты, сопровождающиеся криками, истериками, швырянием на стол заявлений об увольнении и слезами.

[7] МФУ – многофункциональное устройство: принтер, сканер, копир и факс объединены в одном корпусе.

,
Trackback

no comment untill now

Sorry, comments closed.